26/11/2010
0Не знаю, как остальные читатели «2000», но автор этих строк получил истинное удовольствие от полемики Сергея Лозунько и Максима Михайленко по поводу империй, «затравкой» для которой послужила публикация выступления Сергея Кичигина [1]. Впрочем, судя по обилию прочтений этих статей и комментариев к ним единомышленников у меня немало. Разумеется, далеко не со всем высказанным в этих статьях я согласен. Однако представляется более интересным не посвящать статью дискуссии с Лозунько и Михайленко, а представить свои соображения по ряду проблем, которые эти авторы не освещали или осветили неполностью: ведь тема необъятная. /Сегодня я явно переборщил со статьями не лесной направленности, но… Лесники ведь тоже могут интересоваться историей и думать о том будущем, когда их уже не будет в этом мире? М.П./ 
Герб императора Священной Римской империи из династии Габсбургов. 1605 г.1 См., пожалуйста, «Положение и поддержка русскоязычных средств массовой информации в государствах СНГ и Балтии» (выступление С. Кичигина на парламентских слушаниях Комитета Госдумы по делам СНГ и связям с соотечественниками) // №27–28 (517), 9–15.07.10; С. Лозунько, «Проблема не в имперском мышлении, а в его отсутствии» // № 29–30 (518), 16–22.07.10; «Имперские пазлы» и «Империя неколониального типа» // № 34 (522), 27.08–3.09.10; М. Михайленко, «Почему империя зависла в воздухе» // № 33 (521), 20–26.08.10; «Русское возрождение без «пазлов» // № 38 (526)? 23–29/09.10.Что есть колония? Лозунько против ЛенинаО том, что надо отличать Российскую империю от империй колониальных, много справедливого написал Лозунько. Но, думается, нужно поставить точку над «i», поскольку всегда хватало тех, кто говорил о России как о колониальной державе. Так, в работе Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма» (ПСС, 5-е изд. — Т. 27) приведена таблица с данными о площади и населении метрополий и колоний крупнейших держав, согласно которой, в частности, для России они в 1914 г. составляли соответственно 5,4 млн. и 17,4 млн. кв. км, а также 136,2 млн. и 33,2 млн. человек.На какой основе определены эти цифры и что , собственно, подразумевается здесь под колониями — не поясняется. Но очевидно, что основные нерусские территории — ни Польша, ни Финляндия, ни Кавказ со Средней Азией — даже все вместе взятые на такую площадь не потянут. И ничего существенно не изменится, если включить в колонии Украину и Белоруссию. Ситуация, когда российские колонии оказываются в три с лишним раза больше метрополии, складывается, только если приплюсовать к таковым Сибирь и Дальний Восток, заселенные на тот момент преимущественно русскими[2]._______________________________2 Согласно энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона суммарная площадь Царства Польского, Великого княжества Финляндского, Кавказского края, Сибири (куда входили и земли, которые впоследствии обычно называли Дальним Востоком), Среднеазиатских областей –14,82 млн. кв. верст, а Европейской России – 4,24 млн. кв. верст. То есть соотношение этих величин (3,5:1) близко к представленному Лениным (3,2:1). Если же отнести Польшу и Финляндию (ввиду их европейскости) к метрополии, то совпадение будет почти идеальным.Почему бы не считать их колониями, если такие части Британской империи, как Канада, Австралия и Новая Зеландия, пребывавшие тогда в аналогичном статусе, были на тот момент преимущественно заселены англоговорящими выходцами с Британских островов или их потомками?Тем не менее автор этих строк, как и Лозунько, полагает, что говорить о Российской империи как о колониальной, подобно Британской, неверно. Водораздел заключается в отсутствии у жителей колоний права участвовать в жизни метрополий. Так, никоим образом нельзя сказать, что Лондон угнетал белых канадцев, австралийцев или новозеландцев. Они пользовались всеми благами современной им демократии и даже кое в чем превосходили Англию. Например, Новая Зеландия стала первой территорией, предоставившей женщинам избирательное право, а в Австралии в годы Первой мировой (в которой страна активно участвовала — австралийцы штурмовали Дарданеллы и брали Иерусалим) устраивался референдум о том, правомерно ли проводить призыв на военную службу. Ну какой колониально угнетенный народ мог позволить себе подобное в такой ситуации!Однако ни австралийцы, ни канадцы, ни новозеландцы (что уж говорить о коренных индийцах или нигерийцах) не посылали своих представителей в британский парламент. Ничто не мешало белым жителям этих колоний, переехав в Англию, автоматически получить британское гражданство с соответствующими широкими правами, однако такой гражданин отправлял в палату общин депутатов от Манчестера либо Ливерпуля, а не от Сиднея или Ванкувера.Более того, жители колоний не формировали напрямую британский бюджет. Разумеется, фактически колонии способствовали и финансовому могуществу Англии, но это происходило не напрямую — посредством сбора налогов, — а благодаря присутствию английского капитала и специфическому режиму торговых отношений, который можно было назвать дискриминационным лишь в отношении африканских и азиатских территорий.Что же касается России, то Государственная дума избиралась практически по всей империи. Неравенство, заложенное в избирательной системе, носило сословный, а не национальный характер.И налогообложение было общим для всей территории; те льготы, например по промысловому и квартирному налогу, которые предусматривались на окраинных территориях, никак не вписываются в понятие колониального гнета — наоборот, это меры, направленные на ускорение развития отсталых регионов.Идеализировать межнациональные отношения в России, конечно, не стоит. Однако стоит ли проявления недовольства среди российских поляков, грузин и других народов расценивать именно как антиколониальную борьбу? Если дать утвердительный ответ, то мы безгранично расширим содержание термина «колония». И тогда должны будем расценивать как антиколониальную борьбу все сепаратистские движения меньшинств в многонациональных государствах — будь то баски в Испании, курды в Турции, тамилы в Шри-Ланке, туареги в Нигере и т. д. Соответственно окажется, что и империй в сегодняшнем мире полно. Однако справедливо ли подобное суждение, если речь идет о странах, где все граждане наделены равными правами, в том числе и на участие в управлении государством?Разумеется, и при равноправии остаются проблемы: так, и баски, и галисийцы могут иметь представительство в испанской власти, но никогда в демократических условиях не получат в ней большинства (доля этих народов в составе населения страны такого не позволяет). Это обстоятельство и рождает идею этнического сепаратизма, однако популярность ее в Испании у галисийцев на нуле, а у басков (не более многочисленных) достаточно заметна. Это еще раз показывает, что сепаратизм во многом определяется субъективным фактором.Но вернемся к Российской империи. Безусловно, поляки или грузины имели здесь меньше прав, чем баски в сегодняшней Испании. Однако объем этих прав принципиально не отличался от того, которым располагали коренные русские. А вот о русских проблемах и об их роли в создании современных России, Украины и Белоруссии надо поговорить подробнее.«Освободительное движение» в метрополии. Нормально ли это?Как известно, в России в ХIХ — начале ХХ в. существовало мощное революционное движение; схожие наблюдались и практически во всех европейских государствах. Чем принципиально отличалось от них российское (безотносительно к тому, что революция победила в конце концов именно в России)? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит вспомнить, как именовалось оно — от декабристов до многоцветья начала ХХ ст.: самые разные силы (и кадеты, и эсеры, и большевики) называли его «освободительным движением». По-моему, такой термин больше подходит для борьбы алжирцев с французскими колонизаторами, болгар с турецкими завоевателями, для восстания мау-мау в Кении и т. п. Но в данном случае речь идет о действиях русских революционеров, направленных против русского же правительства. Конечно, в других европейских государствах тоже были и радикальные революционеры, и серьезные попытки радикальных переворотов — только понятие «освободительное движение» там не прижилось.Понятие это очень примечательно, так как фиксирует степень ожесточенности борьбы. В силу столь высокого накала такая революция, как в 1917-м, и могла произойти именно в России.Возникла эта ожесточенность задолго до большевиков. Но не с 14 декабря 1825-го, хотя с этой даты и принято вести отсчет. Есть все же колоссальная разница между, с одной стороны, ссыльными декабристами, которые в 1854-м активно переживают в связи с английским вторжением на Камчатку, вырабатывая рекомендации по ее обороне, к которым прислушивается генерал-губернатор Восточной Сибири и Дальнего Востока Николай Муравьев, и с другой стороны — Герценом, который, подобно Березовскому, глядит на все это из Лондона и публично мечтает о поражении России. А затем, в 1863-м, побуждаемый основоположником анархизма Михаилом Бакуниным, поддерживает польское восстание, которое в случае успеха несло России несравненно более серьезную угрозу, чем поражение в Крымской войне. Последняя была по большому счету локальным конфликтом и на границах империи почти не сказалась. Польское же восстание ставило целью не объективно легитимную цель этнического самоопределения поляков, а восстановление Речи Посполитой в границах середины XVIII в., т. е. установление польской власти и на непольских территориях: на Правобережной Украине и практически во всей Белоруссии.С 60-х годов XIX в. и начинается в России политический терроризм. Но проблема заключалась не в численности террористов. А в интеллигенции, в среде которой было хорошим тоном швырять словесными камнями в зеркальное отражение этих террористов в виде «Бесов» Достоевского.Трудно описать чувства, которые охватывали интеллигента, когда он садился за утренний чай со свежей газетой. А в газете — известие о том, что бомбисты (такое слово было тогда в ходу) убили какого-то губернатора или полицмейстера. Упоенно читая эти строки, интеллигент забывал положить в чай сахар, но напиток приобретал такую сладость, какую ни сахар, ни мед не могли бы ему дать. Как же — прикончили еще одного сатрапа… Для глаз этого читателя, конечно, был бы непереносим вид развороченных бомбой кишок (через несколько десятилетий — если он дожил до тех дней — от подобных зрелищ едва ли удалось бы уберечься). Но для него в данном случае шла речь не о смерти человека, а об уничтожении символа «азиатской деспотии», «полицейского режима» — и т. д. и т. п. Только слова «тоталитаризм» тогда еще не было[3].___________________________________3 Для автора этих строк самым большим откровением о том времени был выпуск газеты «Харьковские губернские ведомости» от 2 марта 1881 г. На первой странице официальной газеты — естественно, известия о вчерашнем народовольческом теракте в Петербурге, но поданные без какой-либо элементарной редакторской приглаженности. Сначала идет телеграмма, где говорится, что в Александра II бросали бомбу, но он не пострадал; затем — о другом взрыве; далее сообщается, что император ранен тяжело; потом — что он скончался. После этого — та же информация, но с некоторыми дополнительными подробностями. В остальном все как обычно, т. е. традиционная информация о ценах на зерно на Ростовской и других биржах, российские, харьковские и международные вести, не имеющие отношения к теракту в столице. И это — то, что тогда не называли тоталитаризмом лишь за отсутствием такого термина? Ведь когда гибнет — тем более так гибнет — человек, обладающий абсолютной властью, именуемый помазанником Божиим, то, казалось бы, в его монархии все полосы газет должны заполнить портреты в траурной рамке, некролог, комментарии трагедии. И никакой Ростовской биржи! Но до тоталитаризма Российской империи было далеко.Подобная интеллигентско-революционная этика сложилась более чем за полвека до 1917-го, когда «освободительное движение» было преимущественно русским. Влившиеся в него позднее евреи, грузины и представители других народов не привнесли в эту этику ничего принципиально нового — они лишь действовали в традиции, заложенной герценами, бакуниными и чернышевскими, существование которых предпочитают игнорировать любители рассуждать о 1917-м годе как о завоевании русского народа злокозненными инородцами.Этику эту можно отвергать. Но при всем несогласии с ней нельзя забывать, что объективные причины для недовольства тогдашней Россией были у ее жителей в изобилии. И даже не принимая способов выражения протеста, нельзя списывать его исключительно на субъективный фактор.Степень эксплуатации угнетенных классов была выше, чем в странах Европы. А в процессе, который ныне именуется модернизацией, Россия отставала от этих государств по всем статьям, при этом власть не имела каналов связи с обществом в виде демократических механизмов, которые уже — где в большей, где в меньшей мере — существовали в Европе. И данное отставание ощущалось тем болезненнее, что совсем недавно Россия воспринималась (как извне, так и изнутри) как сверхдержава, а император Николай I — как властитель, равный по мощи Наполеону.Сейчас трудно представить, каким шоком оказалось поражение России в Крымской войне для современников. Так, были в тогдашней русской поэзии два автора, особо тонко чувствующих античность, — Николай Щербина (молодость которого прошла на Украине) и Аполлон Майков. После падения Севастополя первый переключается на эпиграммы, второй же пишет на разные темы, однако дионисы, афродиты, нимфы испаряются из его стихов. Да и из всей русской поэзии античные образы разом исчезают на несколько десятилетий — словно повыбило их теми же карабинами Минье, которыми французы, англичане и сардинцы уничтожали в Крыму русских солдат, вооруженных почти сплошь гладкостволками. Ибо после этого поражения стало невозможно думать в тех же категориях, что и раньше.Как неаполитанцы стали итальянцами, а малороссы — украинцамиУкраинское и белорусское национальные движения тоже стали заметными факторами российской политической жизни после Крымской войны. Чтобы понять, почему, стоит сравнить Россию с другими державами континента в плане сходных национальных проблем.Так, многие современные исследователи описывают Францию XIX ст. как империю, имея в виду не колонии, а языковые различия между этническими группами этой страны, причем речь идет не только о басках и бретонцах, но и о народностях, говоривших, как и французы, на романских языках. Вряд ли языковые различия между собственно французами и провансальцами, овернцами, гасконцами и т. д. были меньше, чем между русскими, украинцами и белорусами. Однако собственно сепаратистских движений во Франции не было, ассимиляция выглядела внешне беспроблемной, из общего фона выбивалось лишь провансальское литературное возрождение, которое, впрочем, ни в политику не перешло, ни ассимиляции не помешало.Но Франция на тот момент уже несколько веков была сильнейшей державой континента. Не только при Наполеоне — еще при Людовике ХIV она могла на равных бороться на суше с остальной Европой. Французам, при всей разнице между богатыми и бедными, не приходилось, как немцам, в поисках лучшей доли массово эмигрировать хоть в Америку, хоть в Россию. И господство французского языка среди европейской элиты было именно следствием лидерства Франции. На таком фоне казалось абсолютным безумием говорить о разрушении такого государства, можно было вести речь лишь о его радикальном преобразовании, что и пытались делать левые движения, чей запал приостыл лишь к началу ХХ в.Англия была более однородна в этническом отношении, чем Франция, — проблемой оставалась Ирландия из-за многовековой, преимущественно религиозной дискриминации, и переход ирландцев на английский язык с родного гэльского не привел к их интеграции с англичанами. Но шотландцы, чей язык отстоит от английского примерно как украинский от русского, были давно и успешно интегрированы. Англия отставала от Франции в уровне жизни, но весьма быстро догоняла ее, при этом социальные противоречия смягчались несравненно более умело, парламентаризм выглядел недосягаемым образцом для всей Европы; наконец, для социально беспокойного элемента имелся и такой выход, как переселение в колонии с близким к европейскому климату (другие державы такими колониями не обладали). И как в таких условиях было появиться серьезному шотландскому сепаратизму?А Германия и Италия, в отличие от Англии и Франции, до последней трети ХIХ в. были не государствами, а территориями, что усиливало региональные различия между жителями этих земель. Сравнение между тогдашними немцами и тогдашними русскими и украинцами выглядит особо актуально: ведь в 1918 г. офицеры оккупационной германской армии обычно говорили украинским политикам, что, на их взгляд, между украинцами и русскими не больше разницы, чем между, скажем, баварцами и саксонцами. Об этом разочарованно свидетельствовали в дневниках и мемуарах Чикаленко, Донцов и многие другие деятели Гетьманата и УНР. А ведь немцам тогда не было никакого практического смысла стремиться к объединению Украины и России.При всех региональных различиях населения Германия и Италия смогли стать едиными государствами, потому что большинство жителей этих территорий ощущали себя именно немцами и итальянцами, а не пруссаками, саксонцами, неаполитанцами, венецианцами и т. д. Но сказать, что процесс был беспроблемным, нельзя: объединение оформлялось как присоединение германских государств к Пруссии, а итальянских — к Сардинскому королевству, и зачастую это происходило как результат войны.На фоне других европейских конфликтов того времени эти войны воспринимаются как скоротечные и не слишком кровопролитные. Но все же 100-дневная осада Гаэты (последнего пристанища короля Обеих Сицилий[4] Франциска II в 1860—1861-м — объективно событие более драматичное, чем разгром Запорожской Сечи при Екатерине II. С одной стороны — гибель нескольких тысяч человек и ликвидация суверенного государства, признанного всем остальным миром, с другой — бескровная и быстрая капитуляция и ликвидация автономного образования в рамках одного государства. Наконец, к нашему времени события, связанные с Гаэтой, гораздо ближе, чем ликвидация Сечи, — однако оборона этого города не стала символом, дорогим для жителей итальянского Юга.__________________________________4 Королевство Обеих Сицилий — существовавшее в 1816—1861 гг. государство на юге Италии, созданное при объединении двух королевств — Сицилийского и Неаполитанского, которое с 1130-го по 1266 г. составляло материковую часть Сицилийского государства.Социальных конфликтов и в Германии, и особенно в Италии после объединения было предостаточно. Но во всех классах общества, во всех регионах этих стран сепаратизм оставался уделом незаметной кучки маргиналов, а создание единого государства выглядело мощным импульсом к прогрессу.Итак, имеем, с одной стороны, исторически давно сложившиеся централизованные государства — Францию и Англию с высоким уровнем жизни и динамичным развитием; там различия между близкородственными этническими группами не углубляются, а даже стираются и уж никак не угрожают государственному единству. С другой стороны, только что появившиеся централизованные государства — Германия и Италия, отстающие от Франции и Англии по уровню жизни, но резко прибавившие (особенно Германия) в темпах модернизации. И в силу успехов последней здесь различия между родственными этническими или субэтническими группами (в Германии — еще и религиозные различия) не дают почвы для сепаратизма.Теперь Россия. По давности государственности она, конечно, ближе к Англии и Франции. Однако в модернизации явно отстает и от них, и от Германии, да и Италия опережает ее, по крайней мере в развитии политических институтов. При этом страну сотрясает революционное движение. Изрядно потряхивает и Европу, но в России потрясения глубже. И не будет ли логично, что в такой ситуации сепаратизм станет появляться не только там, где он закономерен в силу религиозных, языковых различий и наличия собственной государственной традиции (Польша), но и в регионах, где различия куда более зыбки.На фоне такого недовольства, какое существовало в стране, вполне закономерно должны были появиться варианты альтернативы существующей самодержавной системе не только в форме конституционной монархии, народнического или марксистского социализма, но и в виде самостоятельности или повышения статуса отдельных частей империи, в том числе Украины и Белоруссии. Да, предположим, различий между русскими и украинцами на тот момент меньше, чем между пьемонтцами и сицилийцами. Но у итальянцев опыта жизни в мелких отдельных государствах предостаточно, он свеж в памяти и никого не вдохновляет, а опыта жизни в большом едином государстве еще очень мало. Поэтому, несмотря на обилие проблем, недовольные пополняют мощные ряды социалистов и анархистов, но отнюдь не сепаратистов.Именно отставание России в модернизации и субъективно заостренная реакция образованного общества на эту отсталость и способствуют развитию национальных движений Белоруссии и российской Украины. Это одновременно и определенная альтернатива общероссийскому революционному движению, и часть этого движения (ведь националисты обычно именуют себя социалистами). Впрочем, часть не слишком заметная, к тому же официально — федералистская, а не сепаратистская (хотя для некоторых деятелей федерализм уже тогда был лишь технологией на пути к отдельному государству).Поэтому не надо сводить проблему, как любят делать современные имперцы, к зловредному австрийскому влиянию. Если бы все дело было только в нем, белорусское движение вообще бы не возникло: ведь своей Галиции там не было.Мины советского устройстваБурные потрясения Российской империи завершились созданием Советского Союза. Он стал переформатированным продолжением старой России, но это переформатирование несло в себе потенциал обособления России, Украины и Белоруссии друг от друга.Так, территории под названием «Украина» и «Белоруссия» обрели четкие официальные границы. Да, в 1918—1920 гг. уже формально существовала украинская и белорусская националистическая государственность, но в водовороте тогдашних событий она казалась почти всем эфемерным явлением; частушка «У вагоні Директорія, під вагоном — територія» — гипербола, но не слишком большая. А вот УССР и БССР оказались всерьез и надолго. И в дальнейшем для становления новых независимых стран долговременность их существования в четких границах даже при отсутствии полноценной независимости оказалась более значимым явлением, чем эфемерная формальная независимость УНР и БНР.Не менее важным явлением стало изменение названия всего государства и появление РСФСР. Черчилль и Рузвельт, де Голль и Гитлер, множество политиков и общественных деятелей всего мира обычно называли СССР Россией даже на переговорах с советскими руководителями — и те никак не возражали против этого. Но формально-то Россией была лишь РСФСР, существовавшая параллельно с УССР. И это имело огромное значениеКогда я читаю, например, о «выдающихся украинских полководцах Российской империи Паскевиче и Гудовиче», трудно сдержать улыбку: что, на спиритическом сеансе вызывали, скажем, дух Паскевича и тот так себя поименовал? И все же если бы дух фельмаршала удалось вызвать, он, скорее всего, согласился бы с таким определением, только сделал бы радикальное уточнение: для Паскевича идентификация себя как украинца не противоречила тому, что он считал себя русским. Его украинство было региональной особенностью его русскости[5]. Точно так же, скажем, его современники генерал-фельдмаршал Гельмут фон Мольтке и эрцгерцог Карл считали себя первый — пруссаком и немцем, второй — австрийцем и немцем.__________________________________5 Разумеется, некоторые могут в соответствии со своими партубеждениями возразить, что Паскевич, дескать, не украинец, а малоросс. Но при таком подходе украинство становится уже не этническим, а партийным определением. Эта двойная идентичность была характерна для массы украинцев и белорусов и в начале ХХ в. Она во многом объясняет и слабость возникших тогда националистических Украины и Белоруссии — в сравнении с Прибалтийскими странами, не говоря уже о Польше. Именно создание СССР с такой двойной идентичностью и покончило: Украина и Россия теперь относились друг к другу уже не как часть к целому, а как две части одного целого. Пусть за рубежом и друзья, и враги СССР чаще именовали Советский Союз Россией, чем его официальным именем, для советских жителей современная им Россия сузилась до границ РСФСР.Долгие годы такая модель как будто не создавала препятствий для пребывания Украины и России в составе одного государства. Тем более что период нарочитого унижения русской дореволюционной культуры и истории был кратковременным — с начала 30-х годов они были в значительной степени восстановлены в правах (за исключением идеалистической философской мысли), и после Сталина эту политику продолжили и другие советские руководители.Однако существовали две проблемы, которые открылись при перестройке.Первая из них состояла в том, что в отличие от других стран ставился абсолютный знак равенства между государством как исторической общностью людей и его экономической системой, т. е. той формой социализма, которая существовала в СССР.Так, современная Франция — государство, которое гордится тем, что именует республиканскими ценностями. Однако для французов история их государственности не начинается с революции, утвердившей эти ценности и саму республику. Для них очевидно, что Французская республика — такая же оболочка французского государства, как королевства людовиков и империи наполеонов.Аналогично и Советский Союз объективно был продолжением исторической России, но для его жителей эта связь времен все же затушевывалась. Идейной основой единства служила не вековая общая государственная традиция в различных исторически обусловленных формах правления, а конкретная экономическая система советского социализма.Поэтому вопрос о трансформации этой системы (а такая трансформация неизбежно должна была произойти, хотя и отнюдь не обязательно в тех формах, в каких протекала с 1992 г.) оказался одновременно и вопросом о том, нужно ли единое государство. Вдобавок в критический момент тогдашняя власть не сказала внятно, что государственное единство выше конкретных экономических форм. В результате в самой РСФСР 17 марта 1991 г. почти 30% граждан не проголосовали за сохранение исторической России.Но еще большей проблемой была другая. Советский Союз гладко функционировал как единое государство не благодаря своим писаным законам, а благодаря неписаному правовому обычаю. На самом деле вся власть была сосредоточена в Политбюро ЦК КПСС, а государственные институты — как центральные, так и республиканские — лишь реализовывали продиктованную партийным руководством политику. Все успехи СССР — это успехи жестко централизованного государства, а не виртуального союза народов, каким он был по своему Основному Закону.Когда же с 1989 г. была сделана попытка обустроить СССР согласно сугубо писаному праву, т. е. конституциям Союза и республик, это оказалось невозможным: все соответствующие документы таили мины замедленного действия, создавая идеальную почву для парада суверенитетов. В условиях, когда кризис Советского государства сам по себе порождал немалый сепаратистский потенциал, особенности конституционного устройства СССР этот потенциал дополнительно разгоняли, придавая ему ядерную взрывоопасность.С Советским Союзом было покончено 8 декабря 1991 г. в Беловежской Пуще. Обстоятельства его кончины вызывают частые сетования, что, дескать, «собрались трое и, не спросивши народ, развалили великую державу, а народ-то голосовал за Союз». Эмоции говорящих такое понятны: для этих людей СССР был Родиной, и с потерей этого Отечества для них, как правило, совпало ухудшение их личного бытия.Однако эмоции не должны мешать трезво ответить на вопрос: как бы Советский Союз в целом и Украина в частности существовали без Беловежья? Многие забывают, что голосовали 17 марта 1991-го не только за сохранение СССР, но и за то, чтобы новый союзный договор Украина подписывала на условиях ее декларации о суверенитете. За эти условия высказались больше — на 10% с лишним — участников, чем за сохранение Союза, и данным обстоятельством сполна пользовался Кравчук до августа 1991 г.Но возможно ли было существование единого эффективного государства, которое одновременно состояло бы из других государств с аналогично задекларированными суверенитетами (такую модель — пусть в смягченном виде — предусматривал и союзный договор, который предполагалось подписать в августе 1991-го)? В мировом опыте таких моделей нет.Да, есть прекрасные образцы федеральной модели, которая наиболее пригодна для больших и разнообразных государств (Германия, США). Но нет работающего образца «матрешки» — государства еще юридического, но уже не фактического, состоящего из государств фактических, но еще не совсем юридических. То есть «уже-не-государства», состоящего из «еще-не-государств». В такую матрешку планировалось превратить СССР в 1991 г.Правда, можно говорить, что сегодняшний Евросоюз приближается к конфедеративной модели — только другого образца: «еще-не-государства», состоящего из «уже-не-государств». Только все же пока ни немцы, ни французы, ни поляки не ощущают утраты государственности, и мы не знаем, до какой стадии интеграции в итоге дойдет европейский проект. А интеграция там идет медленно, поэтапно, и теоретически возможно, что такой процесс трансформирует национальные государства Европы в невиданную пока в мире модель устойчивой конфедерации.Теоретически возможен и успешный обратный процесс — превращения централизованного государства в устойчивую конфедерацию. Но при условии, что децентрализация будет происходить так же постепенно, как пртекает процесс интеграции в ЕС. А быстрый переход от фактически унитарного СССР к конфедеративному Союзу Суверенных Государств (ССГ) не оставлял шансов на сохранение единой страны. В условиях 1991 г. союзный договор мог быть только ступенькой, ведущей к полному распаду государства, — и, возможно, ступенькой более скользкой (а значит, и кровавой), чем инициированный в Беловежье роспуск СССР.На основании планируемого союзного договора существование работающего государства было невозможно, а на основании соглашений об СНГ можно было по крайней мере запустить реальный механизм межгосударственной интеграции. В том, что он не был запущен, и заключается историческая вина создателей Содружества.
Корона Российской империиКроме того, данное беловежское деяние затмило в глазах общества разрушительный потенциал других сценариев событий, мешая понять, что без ограничения суверенитета РСФСР, Украины, Белоруссии и прочих республик сохранить государство было невозможно. А мифы о прошлом не дают видеть реальных проблем, связанных со «складыванием» того, что осталось от империи (неважно, будем ли мы считать эти частицы деталями пазла или осколками).Три магических словаМожно сколько угодно рассуждать о том, являются ли империями США, Евросоюз или Индия. Однако в современном мире слово «империя» лишено притягательного значения. Так, еврооптимисты рассуждают о единой Европе, а не о «европейской империи», индийские политики — о единой Индии, спаянной общими религией, историей, — и т. п. Ни одно из поименованных в этой дискуссии государств не определяет себя как «империю», и ни одна из политических сил этих стран не квалифицирует так свою державу.Конечно, можно пытаться вразумить неразумных политиков, доказывая им, что с научной точки зрения они именно империи и строят. Но так ли уж неразумны эти деятели? Думаю, дело здесь скорее в практицизме: политики понимают, что общество в любой стране будет состоять из людей, на порядок более простых, чем лозуньки и михайленки. А среди простых людей соответственно работают простые — даже примитивные — формулы.Поэтому в общественном сознании будут существовать прежде всего две формы общественного объединения, не зависящие от классовых, имущественных и прочих различий, — народ и государство. Зачастую эти формы совпадают, но немало есть и народов без государства.При этом налицо четкие парадигмы существования государств и народов. Одна из них предполагает, что государству надо оставаться независимым. Другая — что народу следует быть единым, в смысле не разделенным на несколько государств. Если же он разделен, то объединение в одном государстве — легитимная цель, оправдывающая ликвидацию независимости ряда государственных образований этого народа.Именно на основании последней парадигмы объединялись в XIX ст. Германия и Италия, в XX в. отказался от независимости (и от роли столицы Европейского Сообщества) Саар, влившись в состав ФРГ. А затем его судьбу повторила ГДР. Берлинскую стену рушили под лозунгом «Wir sind ein Volk», который часто переводят на русский неправильно: «Мы — народ». Между тем в данной фразе «ein» — не непереводимый артикль, а числительное: «Мы — один народ» — так надлежит переводить магическую формулу, позволившую обрушить Берлинскую и многие другие исторические стены.А вот обладает ли подобной магической формулой иная идея интеграции, например вхождение тех или иных отдельных народов или стран в состав империи? Нет, не обладает. Можно заявлять, что такой-то вариант интеграции соответствует то ли исторической традиции, то ли государственным интересам. Но обычно в таких ситуациях выдвигаются и контраргументы: дескать, и историческая традиция на самом деле иная, и государственные интересы не таковы. Дискуссии могут быть очень горячими, но проблема в них все равно сводится к рациональному выбору и, значит, остается на порядок менее острой, чем проблема единого, но разделенного народа.Иррациональное ощущение единого, но разделенного народа нельзя навязать сверху. Так, существует более полутора десятков арабских государств, но говорить о едином народе нельзя, несмотря на распространенность идей панарабизма. Этнически близкие северный и южный Йемен объединились в 1990-м, но образованная в 1956—1958 гг. Египтом и Сирией Объединенная Арабская Республика оказалась недолговечной, и этот исторический эпизод не вызывает видимой ностальгии у жителей этих стран.С другой стороны, даже самой авторитарной власти затруднительно отрицать факт разделенности разделенного народа.Взять КНДР. Вроде бы ее вождям позволено все (так, согласно преамбуле конституции, скончавшийся в 1994-м году Ким Ир Сен — вечный президент), и на первый взгляд представляется, что руководству страны было бы куда проще, объяви оно, что на севере Корейского полуострова образовалась новая общность. Но нет — официально признано, что существует разделенный корейский народ. И хотя несовместимость северного и южного режимов выглядит абсолютной, цель объединения Кореи официально никогда не отменялась; периодически проходят переговоры на эту тему, которые, естественно, ни к чему не приводят. Казалось бы, зачем официально ставить заведомо невыполнимую цель — ведь этак народ может и усомниться в мудрости руководства? Но, видимо, отказ от данной цели под предлогом отсутствия единого народа повлечет за собой более серьезные внутренние проблемы даже для страны с таким специфическим режимом, как КНДР.Превращение элемента пазла в осколокРоссийско-белорусское объединение в форме Союзного государства, в отличие от объединения двух Корей, долгое время представлялось вполне реальной перспективой. Сейчас очевидно, что эта идея нежизнеспособна (в отличие, например, от идеи Таможенного союза или ЕврАзЭС).Риск заложен уже в формате объединения. Опыт показал, что реально интегрироваться при сохранении суверенитета гораздо проще в рамках союза с достаточно большим числом членов при отсутствии среди этих государств одного претендующего на роль явного лидера. В рамках такой сложной структуры ее участники, не испытывая страха перед доминированием одного из партнеров, ищут компромисса в рамках баланса интересов.Так, Евросоюз стал возможен прежде всего благодаря тому, что он изначально имел два центра — ими стали нашедшие взаимопонимание ФРГ и Франция, от которых по уровню лишь немного отставала Италия. Динамично развивается и Меркосур в Южной Америке, где есть примерный паритет между Бразилией и Аргентиной.А вот примеров удачных интеграционных процессов в формате союза неравновесных государств я не припомню. Такой формат предполагает только два варианта.1. Государства независимо от политического веса строят союз на паритетной основе — и тогда он в случае разногласий между участниками оказывается нежизнеспособным и превращается в гири на ногах сильного партнера. Именно осознанием этого обстоятельства (хотя в данном случае речь идет уже не о союзе двух) во многом была обусловлена суверенизация РСФСР, для руководства которой слом СССР был предпочтительней сковывавшего российское руководство нового союзного договора.2. Создаются надгосударственные органы с учетом реального веса обоих участников — но тогда союз превращается в машину для штампования решений, продиктованных сильным партнером. И фактически не будет разницы, есть ли союз или более слабая страна вошла в состав более сильной. Напротив, повторение судьбы Южного Йемена, Саара или ГДР будет здесь предпочтительнее, поскольку радикально сокращает бюрократию.Правда, есть еще один формат — квалифицированное большинство, заложенное в уставе Таможенного союза (ТС): с одной стороны, невозможно принять решение против воли крупнейшего участника — России, с другой — для проведения решения РФ должна заручиться поддержкой еще одного из трех участников объединения.Однако, во-первых, мы еще не знаем, как пойдет дело в ТС, во-вторых — ТС в нынешнем виде — сугубо экономический проект, напоминающий ЕС на ранней стадии его развития, а отнюдь не создание единой страны. А именно начало таковой общество видело в провозглашении так называемого Союзного государства России и Белоруссии. В-третьих, в союзе, где участвуют двое формально равноправных партнеров, квалифицированное большинство, как в ТС, невозможно в принципе.Но предположим, что реальное действующее российско-белорусское государство с консенсусной моделью принятия решений все же было создано. Как бы сработала такая модель в ситуации, когда требовалось принимать быстрые и сложные решения, например 8 августа 2008 г.? Думаю, в этом случае через несколько недель Москва и Минск не решали бы вопрос признания независимости Абхазии и Южной Осетии, а определяли бы, сколько тысяч абхазских и осетинских беженцев должна принять каждая из республик Союзного государства. Однако этого, слава Богу, не произошло.Можно вполне заслуженно расценивать белорусский социально-экономический уклад как более совершенный и гуманный, чем российский. Можно считать совершенно несправедливым поведение Москвы в нефтегазовых конфликтах с Минском. Можно возмущаться злобными карикатурами на Лукашенко, которые периодически появляются на российских телеканалах со времен Ельцина. Однако эти обстоятельства не дают оснований возлагать большую часть вины за провал объединения на Россию.Провал этот обозначился еще летом 2002 г., когда на встречах сначала в Санкт-Петербурге, а затем в Москве Владимир Путин предложил своему белорусскому коллеге два варианта объединения: либо присоединение Белоруссии к России, либо переход к отношениям по образцу Евросоюза. Оба формата основывались на моделях, успешно испытанных на практике. Да, не факт, что они оказались бы работоспособными в данном случае. Однако модели, аналогичные двуединому союзному государству, вообще не сработали нигде.Александр Лукашенко отверг обе идеи, причем постановка вопроса о присоединении Беларуси к России его возмутила. И это возмущение объективно перечеркивало ту гордость, с которой он частенько говорил, что не голосовал за ратификацию беловежских соглашений, разваливших великую державу. Ведь в той державе, как и в России, куда ему предлагали вступить, самые принципиальные вопросы решались в Москве[6]. Можно еще вспомнить, что выступая в Госдуме РФ в октябре 1999 г., Лукашенко говорил, что Договор о союзном государстве должен быть радикальным и предусматривать пост президента._________________________________________6 Истинный механизм управления СССР честно признается и на официальном сайте Александра Лукашенко. «1 января 1919 г. была образована Белорусская Советская Социалистическая Республика, в которой организация политической и экономической жизни проходила под контролем центральных властей. Некоммунистические партии и организации были запрещены, а руководящие функции сконцентрированы в руках партийного аппарата» (http://www.president.gov.by/).Такой радикализм был, вероятно, связан с его надеждами выйти на собственно российскую политическую арену. Политологи всерьез обсуждали тогда возможность властного тандема: Лужков — президент, Лукашенко — премьер (хорошие отношения двух политиков могли сделать такое сочетание органичным), или даже выдвижение белорусского лидера в президенты России. Но утверждение и стремительный рост популярности Владимира Путина поставили крест на перспективе карьеры Лукашенко за белорусскими границами.В то же время, выдвигая летом 2001-го рациональные модели объединения, российский лидер был неправ в отдельных существенных пунктах. Так, возможно, недипломатично было в тот момент вбрасывать свои предложения в публичное пространство в такой форме, даже если это было спровоцировано тупиковой ситуацией на переговорах. И, безусловно, следовало оставлять возможности для сохранения белорусской специфики и в составе России. Ведь объективно из слов Путина вытекала постановка знака равенства между созданием единого работоспособного государства и распространением на Белоруссию российской экономической модели. Ибо он не делал ни оговорок о том, что Белоруссия и в случае присоединения могла бы сохранить свои экономические особенности, ни каких-либо иных реверансов в сторону белорусской элиты, призванных развеять ее закономерные опасения по поводу возможного вытеснения российскими олигархами.Да, сохранение белорусской самобытности, в том числе экономической, в составе России создало бы определенные сложности и для Москвы. Но они были бы преодолимы — ведь успешного опыта существования асимметрично устроенных государств в мире предостаточно (та же Испания, где одни автономные сообщества, например Страна Басков и Каталония, имеют несколько больше прав, чем другие). В любом случае самобытность лукашенковской Беларуси в составе России не стала бы большей проблемой, чем самобытность кадыровской Чечни (а нынешний режим в Грозном при всей своей специфике, видимо, на сегодня — оптимальная модель интеграции республики в РФ).А универсальная формула соединения разных экономик в одном государстве была еще за несколько лет до тех разговоров Путина с Лукашенко сначала провозглашена Китаем, а затем и реализована им в Гонконге и Макао: «одна страна — две системы». Но ни президент России, ни президент Белоруссии ее не произнесли.Однако китайская формула эта может сработать, если звучат магические, обрушивающие берлинские стены слова: «Мы — один народ». В недавнем выступлении в видеоблоге Дмитрий Медведев параллельно с жесткой критикой Лукашенко первым из российских лидеров заговорил о белорусах и русских как о едином народе.Но единый народ нельзя утвердить одним обращением лидера великой державы. Куда важнее было бы повседневное отношение российского государства к жителям Белоруссии как к своему народу. А это крайне сложно, если при этом считать нынешнее белорусское государство чужим и относиться к нему соответственно. Как ни разделяй народ и государство, оно представляет собой форму существования народа. При этом даже сверхгибкость, даже самое безболезненное для народа отделение отношения к нему от отношения к государству не утвердит единый народ, если в самом народе нет этого чувства.А теперь о самом распространенном заблуждении относительно Белоруссии. Отсутствие государственной русофобии, государственный статус и без того господствующего в стране в быту русского языка, натянутые отношения с Западом создали Александру Лукашенко имидж едва ли не модельного деятеля «Русского мира» за пределами России. Однако почитайте внимательно краткие материалы по белорусской истории на сайте президента страны (http://www.president.gov.by/press19374.html) или РБ (http://www.belarus.by/ru/about-belarus/history) — и, думаю, их характер не оставит сомнений, что речь идет как раз о том, что называется официальной трактовкой истории.Так, на сайте Белорусского государства сообщается, что после разделов Польши «на своих новых территориях российское правительство начало активно проводить политику русификации», а в 1921—1939 гг. «польские власти в Западной Беларуси активно проводили политику полонизации». Формально-то все правильно, но ведь если представлять Белоруссию как часть Русского мира, то не может русификация быть равнозначна полонизации, как объективно вытекает из этой информации. Понятие «Русский мир» в Белоруссии официально не употребляется. На этом же сайте отмечены лишь следующие события в истории БССР: нэп, голод 1932—1933 гг., сталинские репрессии, присоединение Западной Белоруссии, Великая Отечественная война, вступление республики в ООН и ЮНЕСКО и авария на ЧАЭС. Какие-либо социально-экономические достижения советских времен не упоминаются! Правда, в исторической справке на сайте президента РБ они удостоились абзаца.На обоих сайтах нет речи и о какой-либо близости между русским и белорусским народами (равно как и между украинским и белорусским). В исторических справках говорится о древних Полоцком и Туровском княжествах, но не сказано, что они относились к Киевской Руси. Правда, такое упоминание есть в разделе «Становление государственности».Там же указано, что «с ретроспективной точки зрения государственный строй Великого княжества литовского в конце 16—18 вв. представлял начальную форму сословной (шляхетской) демократии, первый шаг на пути к гражданскому обществу» (http://www.president.gov.by/press19372.html#doc); это, видимо, составляет предмет гордости: ведь понятие «гражданское общество» сейчас — сугубо позитивное.А вот «после включения в состав Российской империи Беларусь не имела государственного статуса. Это нашло отражение в официальном ее названии: с 1840 г. — Северо-Западный край. В отношении Беларуси не было издано специальных законов, которые выделяли бы ее как регион, который находился на особом правовом положении». И это, видимо, плохо с точки зрения владельца сайта. Только вот и в Великом княжестве Литовском Белоруссия не имела ни государственного статуса, ни выделения белорусских земель. Однако об этом на данной страничке — ни слова. Не отмечается и то обстоятельство, что положение белорусов после вхождения данного княжества в Речь Посполитую заметно ухудшилось.Официальная история Белоруссии написана прежде всего с точки зрения развития белорусской государственности, а не с точки зрения развития народа, живущего на ее территории.Сам Лукашенко, характеризуя отношения белорусов и русских, неизменно говорит не о разных ветвях единого народа, а о двух братских и родственных народах. И если заводит речь об общей истории, то касается почти исключительно ее советского периода, когда появилась белорусская квазигосударственность. Что же касается длительного пребывания белорусских земель в Российской империи, то о нем упоминается вскользь и эпизодически: ведь в это время подавляющее большинство жителей нынешних белорусских земель не особо отделяли себя от русских, формировалась западнорусская субидентичность (аналогичная малорусской на Украине). Тогда как в БССР формировалась уже идентичность белорусская. И президент Лукашенко стал культивировать ее дальше, чему способствовала теперь уже полноценная государственность. Парадигма «государству надо быть независимым» работала у него на полную мощность.Другое дело, что создаваемый Лукашенко облик белорусский нации — отсутствие устремлений в ЕС и НАТО, юридическое равноправие русского и белорусского языков (при фактическом господстве первого) — не отвечает представлениям украинских и белорусских националистов о постсоветской национальной идентичности. Однако эти несоответствия носят второстепенный характер. Ведь не ющенко и яворивским, не шушкевичам и быковым устанавливать некие нормы национальной зрелости.Из того, что Ющенко пытался строить украинскую государственность, так сказать, перпендикулярно России, не следует, что государственность, построенную Лукашенко параллельно РФ, нужно расценивать как в чем-то более ущербную. Но также нельзя лишь на основании таких признаков, как отсутствие русофобии и распространенность русского языка, причислять ту или иную страну к Русскому миру.Если в Молдавии заметная и влиятельная часть общества считает себя румынами, а не молдаванами, то в Белоруссии к русским себя относят в основном выходцы с территории РФ и их потомки. Разговоры о западнорусской идентичности ведутся в крайне узком кругу интеллектуалов, практически не имеющих доступа к СМИ. Если прозападная оппозиция в Белоруссии хоть и слаба, но существует, то сторонники как присоединения к России, так и альтернативной позиции Лукашенко тесной интеграции с Москвой вообще никак не оформлены.Единых общественных организаций Союзного государства, право на существование которых зафиксировано договором о его создании в 1999-м, так и не появилось — а ведь это гораздо проще, чем создать единую валюту. Напротив, еще незадолго до подписания этого документа в РБ без особого шума, под видом перерегистрации прикрыли все структуры, ратующие за единое русское пространство. На что в России обратил внимание, кажется, только Институт стран СНГ.При этом опыт Белоруссии показывает, что никак нельзя мифологизировать роль русского языка, как привыкли делать у нас и русофилы, и русофобы. Отсутствие ограничений для русского языка никак не выступает фактором, толкающим РБ к интеграции с Россией. Наоборот, оно ликвидирует причину жаловаться в Москву по чувствительному вопросу и объективно даже способствует консолидации белорусов в споре их руководства с Россией: для массы русскоязычных жителей страны Лукашенко — свой президент, поскольку говорит на их языке.А социальные различия, как оказалось, имеют большее значение с точки зрения формирования отдельной нации, чем навязывание ей одного языка и самостоятельной церкви. Вдобавок само по себе существование отдельного государства — неслабый импульс к формированию отдельной нации.В итоге Александр Лукашенко, не без невольного содействия российской стороны, объективно сделал все для превращения элемента имперского пазла в осколок империи.Вместо заключенияВесь печальный опыт белорусско-российского союза, разумеется, актуален и для Украины. Видимо, оптимальной формой интеграции на постсоветском пространстве пока выступает ТС. Что же касается дальнейшей перспективы, то это зависит от многих факторов, прежде всего — от трех:1) двуединой привлекательности России — и как мощной державы, и как государства, удобного для жизни простого человека (в последнем РФ сейчас заметно уступает Европе);2) умения современной России относиться к гражданам близких ей стран постсоветского пространства как к своим — и на уровне государственных структур, и на уровне общества;3) способности этих же граждан относиться к России как к такой же стране, что и государство, чьим паспортом они обладают.Даже если эти факторы сработают хорошо, дальнейшая постсоветская интеграция пройдет без активного использования слова «империя». Оно останется уделом интеллектуалов, а не масс. Тем не менее реабилитация понятия «империя» даже сугубо в интеллектуальной тусовке — дело несравненно более полезное, чем дальнейшая мистификация понятия «Союз» в сознании граждан.Ну а если некоторые из имперцев в таких дискуссиях с важным видом говорят всяческие глупости, то чтобы поставить их на место, в русском языке найдется достаточно метких слов для осуждения глупости и наглости, позволяющих не прибегать к ярлыкам об «имперском мышлении» — и не подыгрывать невольно «хоружевским европейцам».
