Строим сильную вертикаль в слабом государстве

Жара была, жара плыла. И закатилась уже в август. В это жаркое лето, побившее все рекорды за время наблюдения за погодой, два обстоятельства украинской политической находятся в фокусе пристального общественного внимания: построение властной вертикали и действия власти по преодолению последствий небывалой засухи, заставившее Президента Виктора Януковича прервать свой отпуск и возвратиться из Крыма в Киев. Казалось бы, одно могло помочь другому, поскольку перед лицом стихийных бедствий действительно необходима мобилизация всех ресурсов и централизация властных усилий. И власть делает все, что она может сделать, и не делает того, чего она сделать не в состоянии.

Страна нуждается не в политических штампах об инновациях, инвестициях и демократии, а в серьезном анализе насущных проблем и реальных угроз. Поскольку мы уже длительное время находимся на спаде, то любое погодное или сезонное явление неотвратимо превращается для нас в стихийное бедствие, к которому мы совсем не готовы. То мы горим, то нас заливает. Мы вместе с СССР разрушили и все защитные механизмы, которые в нем были выстроены за многие десятилетия усилиями миллионов людей. Куда-то девались пожарные машины, которые были практически в каждом селе. Исчезли как класс наблюдатели на пожарных вышках (каланчах). А что взамен?

Власть не может предотвратить стихийные бедствия. От нее этого, впрочем, никто и не требует. Но власть в принципе должна уметь организовать страну на преодоление последствий природных катаклизмов. И не позволять разворовывать деньги хотя бы направленные на поддержку пострадавших от стихийных бедствий. Власть как бы старается, но она создает вертикаль в стране, где нет власти, как государственной субстанции. Есть только некое исчезающее реликтовое излучение власти УССР. Потому возможность воздействия власти на общество сокращается, как шагреневая кожа, какие бы вертикали власть не воздвигала. Оно сокращается потому, что сокращается, улетучивается метафизика власти. Вот эту метафизику уже никто и ничто не продуцирует на пространстве бывшего СССР. Как бы ни был силен властный импульс, он теряется в аморфном, вяжущем административном организме, ориентированном только на собственное благополучие. И тот факт, что потребовалось личное участие президента для организации обычного, в общем-то, дела: организации противопожарных мероприятий – свидетельство скорее слабости системы власти, и слабости государства.

Предыдущая власть не только полностью дискредитировала парламентско-президентскую форму правления, она дискредитировала и само понятие власти, метафизику власти. Трудно представить, что нужно теперь сделать новой власти, чтобы вернуть самому понятию «власть» хоть какой-нибудь авторитет. Чтобы убедить граждан, что главный мотив ее деятельности – это все-таки, вначале общественное благо. А только потом благо собственное. Какие слова ей для этого нужно произнести?

Власть не может сказать народу необходимые в трудную годину магические слова о сплочении, о мобилизации перед лицом уже очевидной опасности, поскольку в лексиконе власти нет магических слов. Есть какие-то слова о прагматизме и профессионализме, но они не могут никого ни на что мобилизовать, даже если это будет жизненно необходимо для всеобщего спасения.

Парадокс нынешней (да и предыдущей тем более) власти в ее сущностной безвластности. Власть делает все, что может, но практически она ничего не может, кроме того, чтобы «крышевать» безвластность. И получать свою как бы законную долю с безвластности. И это в полной мере касается не только Украины, но и всего пространства распада СССР. Но Украины это касается в большей степени, поскольку она в силу исторически сложившихся обстоятельств находится в неком географическом полюсе распада, в котором смыкаются реликтовые поля распада трех исторических империй: Российской, Австрийской и Оттоманской. И ментальность территории нашей страны многие столетия питалась энергией распада этих трех империй. В известном смысле мы взрывоопасный, нестабильный продукт тройного распада.

Второй парадокс построения властной вертикали состоит в том, что мы за последние годы уже привыкли к бездействию и безответственности власти. И смирились с тем, что можем в трудную минуту рассчитывать только на собственные силы и возможности. И даже выработали некие общественные механизмы взаимопомощи, которые позволяют нам не особенно обращать внимание на власть. Механизмы эти работают, к сожалению, не только за пределами властного поля, но и за пределами поля закона. А может это и не к сожалению, а к счастью, поскольку качество правового поля таково, что выжить в нем придерживаясь буквы закона невозможно ни власти, ни гражданам. Ни предпринимателям, ни простым потребителям. Потому удовлетворить свои насущные потребности (и свести их в единую систему) те и другие могут только в тени закона.

Относительно же построения вертикали власти и необходимости интеграции местной власти в единую систему, безусловно, она необходима, поскольку без этого нам просто-напросто невозможно говорить о существовании единой станы. Ведь, как ни крути, но подавляющее большинство граждан живет не в столице, а именно «на местах». И если президент не контролирует местную власть (а он ее пока не контролирует), то и подавляющее большинство граждан фактически отданы на откуп всякого рода лозинским и зварычам. И пока они (лозинские) существуют, такой контроль центра по идее должен быть полным. В идеале же: по мере истребления всяких лозинских и зваричей, как класса, и обретению местной властью какого подобия человеческих черт, такой контроль центра должен был бы уменьшаться. Но до этого пока еще очень далеко. Другой вопрос, захочет ли демократический президент брать на себя всю меру ответственности за все происходящее в стране? От наводнений до пожаров.

В этой системе власти (с вертикалью или без) нет диалога. Власть давно уже живет как бы сама по себе, а народ сам по себе. Иногда пересекаясь на выборах. Но и на выборах не происходит диалога. А происходят только ритуальные телевизионные ток-шоу, смысл которых состоит не в обмене необходимой информацией, а в демонстрации своих умопомрачительных нарядов. И в навешивании обидных ярлыков на оппонентов. И собственно в токовании, как у глухарей на току, когда никто никого не слышит.

Упрощение политики, упрощение политиков – это элемент десакрализация власти. По сути, политика перестала быть сакральным субъектом, за идеалы которого стоит жертвовать жизнью. Политика стала чем-то обыденным, подобным поеданию гамбургеров, которое нам (к слову сказать) действительно демонстрируют, как знаковый акт, главные мировые лидеры. Хотя за рамками предвыборных информационных, манипулятивных технологий существует живой реальный мир. Со страстями и трагедиями, где люди действительно самоотверженно жертвуют своими жизнями ради своих убеждений. На самом деле мир живет совсем по-другому, чем в телекартинке. И устроен мир по-другому.

Потому при отсутствии живого диалога между властью и обществом существует как бы две возможности дальнейшего развития: революция в каком-то ее (пусть извращенном, майданном) виде и создание гражданами собственной повседневной альтернативы официальной системе. Когда граждане просто отворачиваются от власти и решают свои проблемы, как умеют. Иногда посредством взятки, иногда еще как-то. Когда разрушена государственная и общественная система, необходимо самим создавать новую народную систему. Необходимо самим организовываться, не обращая внимания на бездействующую власть. Необходимо создавать новые (или возвращаться к старым) социальные и политические системы безопасности, и просто жизненную среду. И хотя у нас пока недостаточно сил для выстраивания альтернативы официальной реальности, но она уже существует как бы помимо нашего желания. Интернет, например, это растущая альтернатива официальным СМИ и телевидению, в котором мало правды, и совсем мало человечности.

Так страна отвернулась от кликушествующей, дилетантской оранжевой власти. Но она вполне может отвернуться и от нынешней власти как бы профессионалов и прагматиков. Безо всяких там майданов. Без восстаний и революций. Именно такая перспектива наиболее вероятна в случае продолжения той ситуации, когда власть вместо того, чтобы сосредоточиться на общественном благе, будет заниматься исключительно своими собственными проблемами.

И когда они окончательно укрепят властную вертикаль и сосредоточат в ней максимум возможных полномочий, то вполне может оказаться, что под этой вертикалью уже нет страны. Большая часть страны и так уже давно живёт, опираясь исключительно на собственные силы и возможности, ни в чем не рассчитывая на помощь или участие власти в трудную минуту. Но процентов десять-пятнадцать все еще патерналистски уповает на добрую волю государства. От них-то, (патерналистски уповающих, но разочаровавшихся) как раз и исходит реальная угроза власти.

Еще одновременно с выстраиванием вертикали неплохо было бы выстраивать и горизонтали. Ведь по большому счету, горизонтали взаимодействия и взаимопомощи в обществе важнее властных вертикалей. Без горизонталей и властная вертикаль не будет иметь большого и долговечного смысла, поскольку ей не на что будет в конечном итоге опереться. И кроме политической (вертикальной) активности (которой у нас пока нет) нам нужна еще и человеческая (горизонтальная) активность, которой у нас тоже пока не очень, чтобы много. Но феномен гражданского общества заключается не только в том, чтобы требовать от власти бесконечных свобод, оно заключается еще и в том, чтобы выстраивать вот эти самые горизонтали взаимопомощи.

Но самое главное, что все это происходит на фоне продолжающегося распада СССР, который не остановился на фрагментах из 15 республик, а пошел дальше и глубже. Процесс распада продолжается в странах восточной Европы, где идет деление стран на более мелкие фрагменты. Да и в Западной Европе и за океаном идет аналогичный процесс. Попытка объединить распадающиеся фрагменты в рамках Евросоюза сегодня фактически приостановлена. В целом над всей европейской христианской культурой господствует знак распада. Одним из проявлений которого и является мировой кризис. Но такая опасная тенденция не может продолжаться бесконечно. В любом случае существует некий предел дробления мирового сообщества, приближение к которому – это только вопрос времени.

Подобные мировые процессы уже происходили в истории неоднократно. Однако отличие нынешнего исторического периода распада состоит в том, что он идет параллельно процессу глобализации. И является как бы необходимым ее условием. И мировой кризис состоит именно в том, что оба эти процессы практически достигли того состояния, который, с одной стороны проявляется в виде финансового кризиса, а с другой стороны в виде «атомизации», индивидуализации человеческих сообществ. Что находится за этим пределом, мы пока не знаем, но предполагаем, что ничего особо хорошего.

С распадом же СССР мы как бы освободились от ограничений коммунистического режима (чему все повально были несказанно рады) однако на смену этим оковам пришли ничуть ни меньшие (а может быть и большие) ограничения несколько иного характера. Это несвобода, диктуемая институтом ничем не ограниченной (либеральной) частной собственности, от которой мы в свое время освободились (тоже с несказанной радостью) создав тот самый СССР. Снова неизвестные нам люди (которых часто просто трудно идентифицировать) настроили высоких заборов и шлагбаумов на той территории, которую мы в течение многих десятилетий уже привыкли считать своей. Теоретически свобода перемещения как бы стала больше, но реальная свобода резко упала из-за этих самых новых заборов и шлагбаумов. Возник известный феномен когнитивного диссонанса (противоречия смысла), когда смотришь в одно окно: там свободы стало больше. Смотришь в другое окно: ее совсем не осталось – вся она умотала в оффшоры. В одном окне мы видим развитие, а в другом деградацию. Но так не бывает. И как только мы избавимся от когнитивного диссонанса и обретем единство смыслов (какие бы они на самом деле ни были) во всем, что происходит с нами и с миром, тогда и большинство наших проблем будут разрешимы еще до своего появления. А пока строим сильную вертикаль в слабом государстве.