В зоне войны

Журналист-международник Наталья Гуменюк, освещавшая многие революции и массовые протесты в мире, рассуждает об ошибках украинцев на востоке страны

Уникальныи опыт освещения едва ли не всех значимых протестов, революций и вооруженных конфликтов, произошедших за последние годы в мире,— вот что выделяет Наталью Гуменюк, журналиста и соучредителя Громадське ТБ, среди украинских медийщиков. Она побывала в пяти десятках стран, видела арабскую весну, войну в Ираке, протесты в Турции и многое другое.

Гуменюк сама снимает видео, фотографирует, пишет тексты на нескольких языках и делает прямые включения для телеканалов разных стран. Кроме того, она ежегодно участвует в различных авторитетных международных конференциях и форумах в Брюсселе, Нью-Йорке и Вашингтоне.
Но Майдан, а также агрессия со стороны России превратили журналиста международника в украинского репортера. Теперь Гуменюк не только руководит проектом Hromadske International на английском и русском, но и регулярно бывает в зоне АТО [Антитеррористическая операция]. Хотя для нее это зона военного конфликта — словосочетание АТО она не употребляет, считая использование термина террористы по отношению к боевикам на востоке одной из ошибок украинского руководства.

Об этой, а также других ошибках, допущенных Украиной на войне в Донбассе, она долго говорила с НВ.

Меня всегда интересовали революции, протесты, конфликты. Что может быть важнее человеческих страданий в таких больших масштабах? Сейчас мои знания и опыт работы в других странах оказались важны и дома. Я верю, что медиа могут что-то изменить, особенно в условиях войны. Потому что именно в Украине мы сейчас хорошо понимаем, каково это — когда у тебя болит, а всем вокруг все равно. При этом нужно признать, что нам самим долгое время было безразлично, что происходит за пределами нашего государства.

Я всегда болезненно реагировала на то, что все мировые СМИ говорили о событиях в Украине, еще во времена оранжевой революции, как о столкновении Запада и России. Такие клише применяются ко всем конфликтам — “либералы против фундаменталистов", “западная цивилизация против исламской". А суть, как правило, одна и та же. Чаще всего старая коррупционная авторитарная власть опасается свержения и начинает провоцировать вооруженные конфликты под разными предлогами с помощью пропаганды и запугиваний. К слову, об этом моя книга Майдан Тахрир. В поисках утраченной революции, которую я, наконец, дописала и которая выйдет в марте.

Весной мне повезло побывать на конференции в Хорватии, и я ухватилась там за хорватских журналистов, которые тоже пережили "защитную войну". Они сказали: оставьте эмоции, война — не время публицистики. Сейчас людям нужны факты, понимание того, что происходит. Это вопрос безопасности и выживания каждого человека. Очень много мифов, эмоций, обсуждений, дебатов, это все уводит в сторону.
Я с этим согласна. Мы все сейчас много говорим о каких-то трагедиях, кто виноват, кого слили, а важнее просто рассказать, что происходит на месте события. У нас эмоций много, а достоверной информации мало.

Для возникновения гражданского конфликта нужно просто пролить достаточно крови – чтобы возникла обида и обвинения. Так считает историк Тимоти Снайдер, и, думаю, это действительно так. И все-таки важно помнить, что в огромном количестве мировых конфликтов reconciliation [урегулирование, примирение| было найдено не раз, рано или поздно. И в намного худших ситуациях. Например, в Руанде во время геноцида за полгода убили 800 тыс. людей. И все-таки был начат процесс национального примирения. Все кровавые войны заканчивались примирением. Это лишь вопрос времени и цены.

Наша власть не учла мировую конъюнктуру, назвав противников террористами. В последнее десятилетие все авторитарные режимы пытались обозвать своих противников террористами. Еще и Джордж Буш сыграл свою “прекрасную" роль в войне с террором. Поэтому есть отторжение этого понятия у международных медиа. Как у нас к словам федерализация, стабильность. И вот Украина в 2014 году, когда весь мир воротит от слова террорист и от того, как его все главные авторитарные режимы использовали, называет своих противников террористами. Мне кажется, это сыграло против нас. Лучше было бы называть их боевиками и пособниками российских войск, что является правдой.

Термин АТО не смущает меня в официальных документах как дипломатическая хитрость, но я, как журналист, его не использую. Потому что против эвфемизмов. Нужно называть вещи своими именами. Для меня происходящее у нас — вооруженный конфликт, потому что война — это общий термин, больше публицистический. Я также никогда не говорю — артиллерия работает. Она не работает, она убивает. И силы АТО не ликвидируют террористов, а убивают. Война — это организованное убийство, это гибель людей. Давайте не делать ее мягче.

На кого нам обижаться в мире? У нас под боком много лет непризнанное Приднестровье. Оно выживает только благодаря поддержке России и контрабанде на украинской границе. Все это время мы абсолютно безответственно относились к тому, что там происходит. Или, например, конфликт в Сирии. Очень многие сирийцы учились в Украине, у многих жены — украинки. Речь идет о нескольких тысячах людей. Украина никому не давала статус беженца. Буквально не пускала к себе. Были лишь единичные случаи. Так что мы не в том положении, чтобы на кого-то обижаться. Рассказывать, что кто-то плохо относится к Украине,— это просто нечестно. Эго не плохо и не хорошо. Эго вызов! Нужно что-то делать, чтобы все узнали. Эго задание для нас.

Журналисты, которые работают в Украине для The Wall Street Journal, The New York Times,— очень качественно трудятся. Вопрос только в том, что в России люди верят СМИ, а они врут. А на Западе СМИ честные, но к ним большое недоверие со стороны людей, даже если они говорят какие-то правильные вещи. Поэтому мы живем в неудобную эпоху. Ну, не повезло нам.

Это покажется маразмом, но даже немецким журналистам приходится объяснять, что не американцы нам навязали правительство. Не без причины в мире очень силен антиамериканизм. Многие до сих пор не поняли, что Россия — не просто какой-то противник Америки, это другая, куда более агрессивная имперская страна. Мне приходится объяснять таким людям, что Россия — это авторитарная агрессивная империя, которая ведет соответствующую политику в отношении своих бывших “колоний". Что мы боремся за свою независимость, а они используют нефть, коррупцию и большие деньги, чтобы коррумпировать другие режимы. Все больше иностранцев понимают это. Все серьезные люди, которых уважают, которые являются экспертами, в этом убеждены. Единственное, чего им не хватает,— конкретных ответов от нас.

За международной поддержкой нужно приходить со своим готовым решением. В это меня убедили многие годы изучения конфликтов по всему миру. Очень много у нашей власти было бессмысленных международных встреч с месседжами вроде “накажите Россию!'. Ну нельзя требовать, например, от НАТО того, чего у них в мандате просто нет!

Чем мы конкретнее и разумнее в требованиях и предложениях — тем легче их поддержать. Сейчас у нас, кажется, наконец есть некоторый прогресс в этой сфере.

С ОБЪЕКТИВ-НОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ: Ната лья Гуменюк во время событий на Евромайдане увидела много общего с революциями в других странах

Вопрос, который чаще всего поднимается сегодня в западных медиа,— социальные выплаты в Донбассе и доставка туда гуманитарной помощи. Украина не может постоянно комментировать только присутствие российских танков на своей территории — все уже убедились, что они есть. Зато у нас до сих пор нет человека высокого уровня, который бы говорил про Крым, беженцев, переселенцев, социальную политику. А именно это интересует цивилизованный мир. У нас всех по таким вопросам направляют к (премьеру Арсению] Яценюку. Но не будешь же по поводу пенсий премьера дергать. Для этого не нужно министерство информации создавать — нужен просто пресс-секретарь высокого уровня. В противном случае мир в данном вопросе будет довольствоваться словами [российского представителя в ООН Виталия] Чуркина.

Нам всем очень не хватает логики относительно событий на востоке. Мы говорим, что жители Донбасса сами выбрали сценарий происходящего, и одновременно — что они жертвы пропаганды. Так первое или второе? Или третий вариант — они заложники вооруженных людей и гуманитарной катастрофы? Это три взаимоисключающих сценария, и надо бы определиться, какой именно там имеет место.

Неоправданное обобщение — это самое страшное, что сейчас происходит. Мы очень обижаемся, когда нас всех сейчас называют фашистами, а во времена Майдана — экстремистами. Зато мы очень быстро подхватили российскую пропаганду о том, что в Донбассе живут какие-то особенные, не похожие на нас люди. И все они хотят в Россию.

Мы все можем долго объяснять, что на Майдане были разные люди — и с оружием, и без, и корыстные политики, и благородные, и плохие, и добрые. То есть у нас тут все было сложно. А у них там, конечно же, все очень просто.

Я же вообще не вижу серьезных естественных проблем между людьми в Донбассе и Крыму.

Поездки по востоку Украины убедили меня в том, что вообще нужно каждого человека рассматривать отдельно. Не как потенциального сепаратиста, а как личность. У которой, может быть, во время так называемого референдума за Новороссию жена потеряла ребенка, а мать болела раком. И все остальное его вообще не волновало. Кроме того, я увидела, в каком ужасном состоянии наша страна. Как много у нас незащищенных людей, обездоленных, больных, инвалидов. Все они мгновенно оказались на грани выживания.

Отрицание украинским военным руководством гибели гражданского населения во время проведения операций — большая ошибка. Я критично отношусь к израильской военной политике, которая похожа на российскую. Но Израиль умело говорит о потерях среди мирных палестинцев. Он всегда признает гибель мирного населения, выражает скорбь и сожаление.

Если постоянно отрицать [жертвы среди мирного населения], то Украине перестанут верить и тогда, когда она права.

Вероятно, мы боимся, надеемся, что никто ничего не заметит, не докажет. Это неправильно. Все допускают ошибки, и суть демократического, нормального общества — в том, чтобы признавать их, разбираться в них и исправлять. По возможности.

Чтобы вы понимали: в США, например, только недавно осудили двух солдат за гибель семьи иракцев в 2004 году. Именно такой подход учит ответственности и серьезному отношению к войне и оружию.

Я не военный стратег, мне некомфортно давать советы. Но мне рассказывали, например, что в эстонской армии в первую очередь учат убегать и сдаваться. Потому что их очень мало, и они не должны позволить своим солдатам погибать. Наверное, это не для нас, но оправдывать большое количество жертв среди военных только тем, что идет война, как это все время происходит у нас, тоже нельзя.

Мне кажется, главные политические ошибки украинской власти — это, во-первых, абсолютное игнорирование того, что можно делать невоенными методами. Например, совершенно точно нужно было разделять людей с оружием и мирное население в оккупированных регионах. Проводить конкретную информационную кампанию для тех, кто за Россию, для тех, кто за Партию регионов, и для тех, кто просто пришел из уголовного мира на войну зарабатывать деньги. Находить между этими группами отличия, разделять их и работать с ними отдельно.

Что бы там ни было, я абсолютно оптимистична. Я верю во все хорошее. Вопрос только в том, какой ценой оно нам достанется. Наша задача — сделать так, чтобы эта цена была самой маленькой для военных, для мирных жителей, в целом для страны. Чтобы мы добились своего самым маленьким разрушением, каким только возможно, самым маленьким количеством жертв. Другого мы себе позволить не можем.

Анастасия Береза