19/12/2013
0Я не поклонник самовосхваления, но во многом согласен с Виктором. Украине уж точно надо учиться… Вместо реальных преобразований спошные "понты" и фарисейство… Хотя хороших и честных людей у нас много, просто они не востребованы…М.П.
В конце 2013 года с должности директора общественной организации «Ахова птушак Бацькаўшчыны» уходит Виктор Фенчук. На этом месте он проработал семь лет и стал вторым руководителем в истории АПБ. При нем организация, перешагнувшая в текущем году 15-летний рубеж, превратилась в самую крупную природоохранную НГО. Сегодня она объединяет почти 4000 человек, насчитывает свыше 130 школьных клубов «Крылатый дозор» и 14 региональных отделений. О приобретенном опыте, своем видении развития организации и в целом о плюсах и минусах природоохранной политики Беларуси глава АПБ рассказал в нашей беседе.
— Виктор, вспомните самые яркие события, которые произошли в «Ахове птушак Бацькаўшчыны» за период вашего директорства? Чем по-настоящему гордитесь?
— За это время произошло много разных событий. Постепенно все, что делалось раньше, «замыливается». Но, наверное, я отметил бы две абсолютно противоположные по «весу» акции. Это волонтерские лагеря на Ельне, когда добровольцы поехали на крупнейшее верховое болото Беларуси, чтобы восстановить гидрорежим, и своими силами решили проблему. Причем за их действиями не стояло особых ресурсов. Главное — было большое желание помочь природе. Противопоставить волонтерским лагерям можно крупный проект по заболачиванию нарушенных торфяников, измерению парниковых газов и продвижение затем полученных результатов в рамках Киотского протокола. Он дал возможность на системном уровне обеспечивать финансирование работ по восстановлению болот. Обе эти инициативы мне особенно запомнились.
— А чем знаменателен нынешний год?
— Дело в том, что многие вещи, которые мы делаем по охране природы, растянуты во времени. Как, например, наша работа с хранителями Территорий, важных для птиц, или климатический проект, который мы завершили в этом году. В целом 2013-й запомнился не столько практической деятельностью организации, сколько информационно-просветительской. АПБ много участвовала в различных кампаниях, писала письма, апеллировала к чему-то. И эти вещи имели отклик и были заметны даже больше, чем какая-то практическая работа. Достаточно вспомнить акцию по сохранению мест обитания крапчатого суслика, или кампанию по защите болот. Здесь АПБ выступала как «watch dog» — «сторожевая собака», то есть стала структурой, которая обращает внимание государства на какие-то проблемы и сложности, призывая его реагировать и занимать определенную позицию к тем или иным, с нашей точки зрения, неправильностям. И надо сказать, что и такая деятельность, и практическая были для нас одинаково важны.
— В этой связи будет как-то корректироваться стратегия АПБ на ближайшие годы?
— Основой деятельности «Аховы птушак» является Стратегический план, который пересматривается каждые 4 года. Сейчас как раз истекает период действия предыдущей стратегии и будет разрабатываться новая. Стратегический план АПБ основан на 5 элементах: сохранение видов, работа с местообитаниями, с территориями, важными для птиц (прежде всего, на европейском уровне), взаимодействие с людьми, продолжение их экологического образования и укрепление самой организации, развитие ее региональных отделений.
Новая стратегия будет строиться несколько иначе. «BirdLife Internаtional», партнером которой мы являемся, немного эволюционирует и делает более четкий посыл на сохранение природы, а не только птиц. В принципе, мы и раньше были организацией, которая занималась сохранением всего биоразнообразия. Но слоган наш всегда звучал, как: «Вместе для птиц и людей». В 2014 году он может поменяться на: «Вместе для природы и людей». Возможно, мы больше не будем позиционировать себя как «птичья» организация. Но это совсем не означает, что мы станем делать меньше проектов для птиц. Просто фокус нашего внимания расширится на всю природу.
— А разве такие вещи не предполагают замену названия организации?
— Теоретически может быть. Но пока так явно вопрос не стоит. Потому что и без этого хватает задач, которые надо решать. Хотя многие партнеры «BirdLife Internаtional» сталкиваются со сложностью, когда указание на птиц в названии влияет на то, как люди воспринимают организацию. Да мы и сами замечали, как белорусы на большинстве наших «нептичьих» мероприятий, например, на акциях по спасению лососей, спрашивают: а причем здесь птицы? Или так же недоумевали они по поводу реинтродукции медведя в Беловежской пуще. Не то, чтобы название как-то существенно ограничивало наши возможности, но узкое восприятие «Аховы птушак Бацькаўшчыны» как птичей организации не помогает нашей работе.
— Как получилось, что у АПБ на сегодня нет конкурентов? Почему вектор природоохраны так слабо развит в общественном движении Беларуси?
— Если в целом посмотреть на сектор отечественных общественных организаций, нельзя сказать, что он такой уж процветающий. Особенно, если сравнить с той же Польшей, где в одном воеводстве будет столько же НГО, сколько у нас по всей стране. Только организаций, которые занимаются охраной птиц на национальном уровне, таких как АПБ, там более 10. А еще есть и другие природоохранные, «нептичьи».
Сектор НГО может жить только тогда, когда есть ресурсы. А возможностей для их привлечения у нас гораздо меньше, чем в Евросоюзе, и правовое поле жестче. Чтобы организация могла успешно расти и развиваться, она не должна зависеть от проектов. Они, с одной стороны, дают ресурсы, но в то же время отвлекают на реализацию. В результате организация как ядро не прирастает. Успешные НГО на Западе развиваются как раз за счет членских взносов и других форм пожертвований — это их основной источник дохода. То есть устойчивость организации дают не проекты, а так называемое базовое финансирование, которое она может получать вне зависимости от того, есть у нее проект или нет.
Но в Беларуси пока сложно жить за счет членства: люди к этому не привыкли, да и механизмы взносов не отработаны. В результате организациям сложно развиваться, сложно переходить этап от любительского уровня к профессиональному, где люди имеют полноценную работу. Из-за этого страдает любой сегмент третьего сектора, не только экологический.
— Является ли признаком успешности НГО сумма привлеченных грантов по итогам года? В 2010-м она у АПБ была рекордная — 1 млн долларов.
— Конечно, успех надо чем-то мерить. Чтобы понимать, насколько ты результативен в своих планах, какова твоя позиция среди других НГО. Бюджет организации есть отражение и ее силы, и эффективности. Тем более что деньги не так просто получить. Как, впрочем, и эффективно их потратить.
Но для общественных организаций не менее важны и другие мерила. Например, какую аудиторию организация охватывает своей деятельностью, сколько у нее членов или сторонников. Или как много людей работают в организации, сколько земли находится в управлении. В АПБ на постоянной основе трудятся 15 человек. В наличии 140 га земли на Туровском лугу. Всего в организации состоят около 3600 членов. А в Литве, например, чуть больше 1000 человек. Это число показывает, насколько организация сильна в работе с людьми, насколько граждане разделяют то, что она делает.
— Можете проследить тенденцию, когда в какие-то годы наблюдался наплыв новых членов?
— У АПБ последовательный рост числа приверженцев. Даже если и случается, что в один год взлет, то на следующий тут же спад. В итоге линия выравнивается и идет вверх. Во многом прирост людей зависит от того, кто является координатором членской программы. Как и везде, здесь не последнюю роль играет человеческий фактор. Все зависит от того, насколько эффективные методы взаимодействия с людьми сотрудник выберет, как сможет мотивировать их на вступление и насколько он последователен в выстраивании своих коммуникаций.
— То есть в АПБ приходят по зову души?
— Не знаю. Вот вы зачем пришли?
— Я — по зову.
— Спасибо! Но не думаю, что в этом вы уникальны. Большинство приходят в АПБ, потому что им близки какие-то вещи, которые мы делаем. Но в отличие от зарубежных стран, где люди, вступая в НГО, понимают, что таким образом они разделяют идеи организации и этого порой достаточно, в Беларуси опасаются, что членство может обременить их. Очень многие думают, что если они присоединились к АПБ, то обязательно должны что-то делать, куда-то ехать, кого-то спасать.
— Интересно, а как много в АПБ состоит чиновников из Минприроды? Может, имело бы смысл провести среди них масштабную подписную кампанию?
— Даже затрудняюсь ответить. Ведь люди в государственных органах осторожно ставятся к членству в независимых организациях. Статус госчиновника добавляет им осмотрительности. Конечно, по моему мнению, они должны быть членами как можно большего числа общественных организаций! Этим они подчеркнут, что разделяют ценности, которые НГО постулируют. А общественные организации по своему определению плохих целей преследовать не могут. Они преследуют те цели, которые направлены на благо общества. Но, если честно, может, это и наша недоработка: мы никогда не предлагали министру природных ресурсов вступить в АПБ. И кто знает, может, и с сохранением болот было бы меньше проблем, будь премьер-министр или президент членом АПБ.
— На ваш взгляд, как «Ахова птушак» должна развиваться дальше? Какой вы ее видите в будущем?
— Она должна развиваться и меняться. И в этом плане смена руководства — один из необходимых шагов. Потому что, как бы хорошо кто-то ни работал, перемены оздоравливают. Организация должна из этих изменений получать максимальную пользу. Хоть я и ухожу из АПБ, но остаюсь с ней связан: меня пригласило Франкфуртское зоологическое общество на должность, которая предполагает реализацию проектов в Беларуси. Мы будем их осуществлять совместно с АПБ и нацпарком «Беловежская пуща».
Конечно, я хочу, чтобы организация была крепкой, чтобы сохранилась какая-то преемственность в подходах, чтобы взаимодействие с людьми развивалось. Это очень важно для всей страны — чтобы белорусы понимали свое значение и занимали более активную гражданскую позицию в деле охраны окружающей среды. Ни «Ахова птушак Бацькаўшчыны», ни Минприроды не могут в одночасье решить все проблемы. В руках людей сконцентрировано гораздо больше возможностей.
Признаться, я мечтаю, чтобы АПБ стала крупнейшей и сильнейшей не только в Беларуси, словом, мегаприродоохранной организацией!
— Как в нынешних условиях НГО может стать сильнее?
— Сила складывается из ряда параметров: устойчивости, компетентности и прочего. Организация становится сильнее, когда все эти стороны гармонично развиваются. Очень важна финансовая устойчивость, понимание того, откуда НГО будет брать деньги на свое существование. Устойчивость штата — осознавать, откуда будут приходить люди. Найти компетентных сотрудников, вырастить свои кадры — это вообще одна из самых больших проблем, с которой мы постоянно сталкиваемся. Организация должна непрерывно повышать свой уровень. Она должна меняться, потому что устойчивость любой системы зависит от ее способности изменяться. Словом, АПБ во многом должна брать пример с птиц, с того, как устроены их популяции, как они развиваются и реагируют на вызовы природы. Ведь обычно в трудных условиях выживают наиболее пластичные виды.
— А что нужно сделать, чтобы голос АПБ был услышан на государственном уровне?
— Я думаю, что ее голос и так слышен. И, наверное, как раз потому, что мы стараемся проактивно взаимодействовать. В том числе — с Минприроды, с которым у нас подписан целый ряд соглашений. Могу сказать, что организация вышла на новый уровень ответственности при выстраивании диалога с властями.
Общественным организациям важно быть услышанными. Потому что процесс развития должен идти не только внутри сектора НГО, но и в органах государственного управления. А для этого нужно четче выражать свои позиции, как это было при кампании по сохранению болот. Должно происходить больше проактивного позитивного взаимодействия. Потому что даже о плохом лучше слышат тогда, когда есть опыт сотрудничества на хорошем.
Необходимо выстраивать более доверительные отношения, в которых партнеры готовы друг друга слышать. Соответственно, и сектору общественных организаций надо тоже научиться прислушиваться к министерству. Это очень важно, потому что оно тоже пытается что-то донести. Проблемы часто возникают потому, что иногда общественные активисты не видят в Минприроды союзника и думают, что оно не хочет охранять природу. Но это не так. Там сидят точно такие же, не менее мотивированные и не менее заинтересованные в конечном результате люди. Только каждый оперирует своей в сфере, и эта область дает возможности и одновременно накладывает ограничения.
— Как вы оцениваете состояние окружающей среды в Беларуси и уровень природоохранной политики, претворяемой в стране? Насколько она направлена на сохранение и улучшение природных богатств?
— Объективно говоря, мы обладаем большим природным достоянием, которое получило признание на европейском уровне. Наша природная среда имеет высокую степень сохранности и высокое качество. И это повод для гордости жителей Беларуси, природоохранных организаций и органов государственного управления, чьих заслуг в сохранении и поддержании в должном состоянии нашей природы нельзя умалять.
— Это результат целенаправленных мер или просто стечение обстоятельств, когда в перестроечное время не удалось «разбазарить» часть земель и ввести ее в оборот?
— Сложно сказать. Может, в интенсивном использовании природных ресурсов и не было необходимости. И природоохранный вектор в политике доминировал потому, что в противовес ему не было выстроено других векторов. Исторически сложилось так, что конфликта между охраной природы и ее использованием в 2000-х в Беларуси не было: основные ресурсы (газ, нефть) страна получала извне. Однако нельзя за это не отдать должное министерству природных ресурсов. Ведь в условиях, когда нет противостояния, можно ничего не делать. А можно эту возможность использовать для того, чтобы создавать заказники, развивать и внедрять современные механизмы природоохраны, охранять какие-то виды животных и растений, то есть продолжать профессионально выполнять свою работу. Из опыта сотрудничества с Минприроды мы видим, что оно с готовностью откликалось и поддерживало инициативы, которые были направлены на улучшение охраны природы Беларуси. В том числе брало на себя определенные обязательства. Яркий пример — заказник «Споровский». Должности директора там могло бы и не быть. Грант на нее выделялся под гарантии Минприроды с условием, что в дальнейшем штатная единица будет финансироваться из бюджета. И ведомство внедрило в Беларуси систему государственных природоохранных учреждений.
Или в рамках одного из проектов АПБ были подготовлены планы действий по сохранению вертлявой камышовки и большого подорлика, а министерство взяло и узаконило такие нацпланы действий для всех «краснокнижных» видов первой категории.
Сейчас, когда промышленников заинтересовали торфяные месторождения, почему возник конфликт с отводом земель под торфодобычу? Потому что в свое время создавали заказники, разрабатывали ТКП, подписывали конвенции и т.д.
— А то, что министерство соединяет в себе две функции – природопользовательскую и природоохранную, на ваш взгляд, правильно?
— Конечно, это ставит его в сложную ситуацию. Минприроды было бы гораздо эффективнее, если бы выполняло сугубо контролирующие функции. То же самое и с Министерством лесного хозяйства. Сейчас оно объединяет в себе и заготовку леса, и контроль за правильностью лесопользования. Как в таком случае Минлесхоз может хорошо справляться с ролью охраны лесных богатств, если у него же стоит план по их добыче?
— Но если он начнет только контролировать, за счет чего же тогда будет существовать? Ведь государство сейчас от всех требует максимальной самоокупаемости.
— А как в Польше? Там тоже есть Министерство лесного хозяйства, есть лесничества, но они не рубят сами, а предоставляют сторонним организациям право рубки, определяют условия и контролируют выполнение. Причем у польских лесничеств также есть планы выручки. Но разница в том, что дерево сбывают в лесу на корню. Ведь можно его срубить, распилить, переработать и реализовать самому. А можно продать это право другому. В итоге отрасль там, может, и недополучает прибыль, потому что торгует не конечным продуктом переработки. Но у страны-то от этого поступлений не меньше, так как они приходят в виде налогов.
В Беларуси же государство предпочитает ни с кем не делиться и поэтому нагружает Министерство лесного хозяйства функциями рубки и переработки и душит за их выполнение, стремясь оставить деньги у себя.
— Но в Польше частная собственность, а у нас — государственная!
— Большинство лесов в Польше тоже находятся в государственной собственности. Рано или поздно и у нас начнут передавать землю в частные руки, а государство перейдет на контролирующую функцию.
— А беспокойства за сохранность и целостность природных богатств, которое вы только что назвали достоинством Республики Беларусь, у вас не возникает? Что именно отдача в частные руки максимально возможного числа функций приведет к тому, что мы что-то потеряем, примеры чего можно наблюдать в Украине и России?
— Порядок в лесном хозяйстве России отсутствует не потому, что кто-то взял участок леса в частную собственность, а потому, что государство не осуществляет там должный контроль. Большая часть проблем в лесном фонде Российской Федерации происходит из-за нелегальной заготовки древесины и других несоблюдений законодательства.
Что касается Беларуси, то механизмы контроля у нас гораздо эффективнее. К тому же, белорусы гораздо внимательнее и исполнительнее к требованиям закона, чем россияне.
— Вы часто критикуете устройство наших национальных парков. Почему?
— Скорее, мы часто говорим о проблемах в одном национальном парке — «Припятском». После трансформации подходов к управлению в Беловежской пуще он остался единственным государственным природоохранным учреждением республиканского уровня, за которым тянется шлейф скандалов. Основная первопричина — все нацпарки у нас вынуждены зарабатывать деньги.
— Как, в вашем понимании, должна быть организована работа природоохранных учреждений?
— От них, как и от народного хозяйства в целом, сейчас требуют обязательного выхода на самофинансирование. Особенно это касается природоохранных учреждений высшего уровня — национальных парков и заповедников. Соответственно, показателем эффективности их деятельности часто становятся не достижения в области сохранения экосистем, а прибыль. Но это — ошибочная стратегия.
Конфликт интересов возникает тогда, когда одному и тому же ведомству нужно охранять и зарабатывать. Тогда зарабатывание мешает охране. А охрана мешает зарабатыванию. И где-то возникает компромисс, причем не в пользу природоохраны. Конечно, и на охране природы тоже можно извлекать какие-то доходы и даже, вероятно, выходить на самоокупаемость. Но это никогда не должно быть целью. Наверное, Йеллоустонский нацпарк получает достаточно денег, чтобы себя финансировать, и тем не менее пользуется господдержкой.
В организационном плане давно назрела необходимость создания специальной структуры, которая курировала бы деятельность государственных природоохранных учреждений. Например, департамента ООПТ при Министерстве природных ресурсов и охраны окружающей среды. Аналоги такой структуры существуют во всех соседних странах.
— Возвращаясь к Минлесхозу: он курирует не только лесную отрасль, но и охотничью. АПБ выступала с какой-либо позицией по поводу падежа кабанов от африканской чумы свиней и вынужденного регулирования их численности?
— Нет, никаких заявлений мы не делали. Моя личная позиция: АЧС — это не природоохранная проблема, а естественный фактор. Эпизоотия часто возникает и распространяется тогда, когда есть скученность. Но природа сама себя отрегулирует. Причем сделает это она гораздо лучше человека. Погибнет ровно столько диких кабанов, сколько должно умереть, потому что их численность держится в Беларуси на неестественно высоком уровне за счет зимней подкормки и охоты на хищников. Волноваться не стоит: это пластичный вид, его количество быстро восстановится.
— А если бы такой падеж случился среди вертлявых камышовок?
— Кабаны отличаются от камышовок тем, что устойчиво себя ощущают, их популяция не находится в депрессии или под угрозой вымирания. А камышовка — это вид, который катастрофически снижает свою численность из-за ряда факторов, виной которым является человек. Но если случится так, что вдруг произойдет падеж птиц, вызванный камышовочной чумой, я думаю, один из вариантов — признать этот факт и принять все, как есть.
— С такой философией совершенно нормально, что сейчас существуют Красные книги, что их состав расширяется, что некоторые виды необратимо исчезают, и при этом абсолютно ничего не надо делать!
— Если вы загляните в Красную книгу, то увидите, что большую часть там составляют виды, которые занесены туда не потому, что природа обошлась с ними сурово, а потому, что сурово с ними обходится человек.
— Но если есть возможность спасти и сохранить, почему ее не использовать?!
— Прежде чем сохранять, человек должен понимать свое влияние на состояние того или иного вида. И стремиться его минимизировать. В остальных случаях лучшее, что он может сделать — оставить на откуп природе. Такова современная природоохранная практика Европы: человек там все меньше и меньше вмешивается в дела природы, предоставляя ей право самой разобраться, чего она хочет. Неслучайно сейчас на Западе возникло понимание заповедности как высшей формы охраны природы. Оно приобретает даже большую ценность, чем управление природными ресурсами.
— Вы считаете, что наша природоохранная политика тоже должна двигаться в этом направлении?
— Вы затронули очень серьезный вопрос. Наивно предполагать, тем более в существующих экономических условиях, что Беларусь может перебороть природу или придумать лучше за нее.
Конечно, для природоохранной организации гораздо проще охранять и что-то делать, чем бездействовать. Потому что деятельность в сознании людей имеет гораздо более явный смысл. Человек рисует себе картину, которую он хочет каким-то образом поддерживать. И на душе у нас хорошо, когда птиц больше. Это якобы лучше. Приведу пример: нынешней весной прилетели белые аисты, и их накрыл «Хавьер». Сразу возник вопрос: что делать? Спасать? Кормить? Отлавливать? Куда-то везти? В территориальные органы Минприроды и в АПБ поступали десятки сообщений с требованием принять меры по спасению птиц. Но «Ахова птушак» заняла тогда непростую позицию: не вмешиваться.
— А если это привело бы к гибели всей популяции белых аистов?
— Но ведь этого не случилось. Человеку не надо думать, что он умнее, чем аист, как вид, или чем природа в целом. У тех же кабанов за миллионы лет эволюции 1000 раз была чума. И у аистов 1000 раз были «Хавьеры». И если птицы выжили в таких условиях, значит, у них есть механизмы, которые позволяют перенести подобные явления. И, возможно, именно катаклизмы запускают какие-то процессы в популяциях вида, которые в последующем отражаются на его эволюции.
И в случае аистов, и в случае кабанов, если мы хотим их поддержать, делать ничего не надо, потому что вид гораздо шире, чем 50 000 диких кабанов или 20 000 белорусских аистов. И он имеет встроенные механизмы, которые позволяют реагировать на климатические «форс-мажоры».
Другое дело — вертлявая камышовка. Ей плохо потому, что мы каким-то образом меняем то место, где она живет. И она не в той ситуации, как белый аист, на судьбу которого мы влияем положительно. «Бусел» приспособился и получает выгоды от своего положения, его ареал расширяется. Камышовка, наоборот, таких выгод не получает, ее местообитание сужается.
Если посмотреть в ретроспективе, природа существовала и до человека. Сколько насчитывалось камышовок до появления людей? Непонятно. Может, изначально птиц было мало, а может, наоборот, много. Как это сейчас оценить?
Например, на Туровском лугу обитали тысячи куликов, потому что люди там косили. А сегодня пойма Припяти зарастает, и куликов стало в десять раз меньше. Мородунок там 20-30 особей, а в Чернобыльской зоне на таком же участке реки их 2-3. Мы говорим, что это плохо, и делаем что-то, чтобы их снова стало больше. Но вопрос еще глубже: а сколько их должно быть? Может, их количества достаточно?
— Если следовать ходу вашего мышления, то пусть все поймы зарастают, и выживут сильнейшие. Если выживут. Так?
— Да, и такая точка зрения имеет право на существование. Важно понимать, что, если какая-то территория отдается на откуп природе через заповедование, успешность этого будет напрямую связана с площадью такой территории. Нельзя забросить клочок в 10 гектаров и ожидать, что он возвратится к первоначальному ненарушенному состоянию.
— Как вы считаете, опыт какой из стран был бы для нас поучителен? Чьи подходы в природоохране можно было бы подсмотреть и использовать?
— Я думаю, мы многое уже подсмотрели и успешно внедрили. Это и планы управления природоохранными территориями, и нацпланы действий по сохранению редких видов. Есть вещи, которые можно было бы еще перенять, как, например, компенсационные выплаты. Но в целом мы идем по этому пути.
Скажу больше: Беларусь сейчас становится той страной, на которую могут равняться другие — Польша, Литва, Украина, Россия. Конечно, у нас есть проблемы. Их много. Особенно перекосы в отношении природных ресурсов пошли в последние годы. Но когда они возникли, тогда и стало понятно, что у нас много положительного, и на этом фоне наши достижения выделились. В нынешних экономических и политических реалиях и на данном уровне государственного устройства охрана природы в Беларуси достигла очень хорошего уровня, особенно сравнивая с постсоветскими странами. И это мнение не только мое, но и наших партнеров.
Беседовала Елена Садовская
