13/12/2013
0Рисунок Игоря КОНДЕНКО.В этом году знаменитый роман «Двенадцать стульев» отмечает сразу несколько круглых дат. Ровно 85 лет тому назад книга была опубликована, а спустя десятилетие вышел в свет четырехтомник Ильи Ильфа и Евгения Петрова с канонической версией романа, впоследствии уже не редактировавшейся.
Зато за первые 10 лет существования книга подверглась определенной цензуре, потеряв не в качестве, но количестве страниц, что тоже очень досадно, так как «вкусными» у Ильфа и Петрова являются 99% фраз. Впрочем, эту проблему исправили под конец прошлого столетия, когда вышла полная версия произведения.
Есть настольные книги, а есть те, которые незачем держать на письменном столе, потому что они постоянно с вами, в оперативной памяти. Произведения великих одесситов, несомненно, относятся к этой категории. А еще, при всей их погруженности в советские реалии, «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» не теряют актуальности для новых поколений — слишком уж точные образы в них созданы, характерные прежде всего для нашего менталитета, а потом уж существовавшего строя.
Прошел уже почти век, нет страны, активное строительство которой со скепсисом наблюдал Остап, разбежались, как стулья и тараканы, в разные стороны советские республики, решены мучившие Бендера проблемы с конвертацией незаконных доходов. Пришло раздолье для идейных борцов за денежные знаки, правда, не романтиков, старавшихся все-таки чтить уголовный кодекс, а скорее таких, как Корейко, которым не нужны были 400 сравнительно честных способов отъема денег, достаточно 1—2 проверенных схем. Много чего изменилось, но приключения Кисы и Оси, как и «Антилопы-Гну» совершенно не устаревают, а скорее сопровождают нас каждый день.
Мы, словно жители Васюков, слушаем об ослепительных перспективах «Евро-12», «Евробаскета-15», «Олимпиады-22». Только васюкинцы отделались 36 рублями и купанием в Волге, а, например, львовянам отгрохали шикарный и никому теперь не нужный стадион (за средства из госбюджета). Вот это я понимаю сеанс «одновременной игры» в футбол и кое-что еще.
Да и наша знаменитая евроинтеграция, «туды ее в качель», что это, как не васюкинская история?
— Но деньги! — застонали васюкинцы (словно Азаров, возжелавший 160 миллиардов евро для перехода на евростандарты).
— Им же всем деньги нужно платить! Много тысяч денег! Где же их взять?
— Все учтено могучим ураганом! — сказал
(евроинтегратор) О. Бендер. — Деньги дадут сборы!
— Кто же у нас будет платить такие бешеные деньги? Васюкинцы…
— Какие там васюкинцы! Васюкинцы денег платить не будут. Они будут их по-лу-чать!
А потому следует скинуться на помощь голодающим детям Евромайдана, а затем «начнется приток пожертвований, и денег некуда будет девать!»
Все больше на карте Украины подобных Васюков и Старгородов, чьи нравы известны нам благодаря Ильфу и Петрову, и прочих уездных городов, в которых остается «побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть». Тут уже не только районные, но и иные областные центры могут произвести соответствующее впечатление.
Если заведующий Старкомхозом товарищ Гаврилин был патриотом, полагая, что «трамвай построить — это не ешака купить», то нынешнее начальство предпочитает заморского «ешака», то есть какие-нибудь «хюндаи» загрузке своих предприятий.
Очень актуально звучит сегодня диалог:
«Губернатор пошел провожать городского голову. Оба шли преувеличенно ровно.
— Губернатор! — говорил Чарушников.
— Какой же ты губернатор, когда ты не генерал?
— Я штатским генералом буду, а тебе завидно? Когда захочу, посажу тебя в тюремный замок. Насидишься у меня.
— Меня нельзя посадить. Я баллотированный, облеченный доверием.
— За баллотированного двух небаллотированных дают».
Как здорово научились произносить «же не манж па сис жур» и «гебен зи мир битте» на саммитах украинские властители! Наряду с «денги давай» на пыльной кавказской дороге где-то неподалеку от Сочи.
Повсюду ведут свою работу новые «союзы меча и орала», будь-то активисты якобы «пророссийских партий» в Крыму или «демократические» грантоеды в Киеве. «Россия вас не забудет» в первом случае и «Заграница нам поможет» — во втором. Вообще если бы во времена Остапа Бендера существовала профессия политтехнолога, он стал бы в ней первым номером.
Ширятся ряды Эллочек-людоедок, только вот выходить замуж за инженеров Щукиных им хочется все меньше — зарплаты на шанхайских барсов не хватит. Большим грамотеем на фоне иных нынешних репортеров выглядел бы поэт Ляпис-Трубецкой, а голубой воришка Альхен вряд ли стеснялся бы своей деятельности.
«Двенадцать стульев» стал одним из самых «украинских» романов в советской литературе — он прочно «посажен» на нашу почву. Киев и Харьков, Крещатик и Дерибасовская, Гоголь и Тарас Бульба, обвислые запорожские усы и Днепрогэс…Эти и многие другие «опознавательные знаки» Украины заполняют страницы романа. Даже тюремные университеты Остап проходил так, как это предписывал тогдашний уголовный кодекс УССР.
Об этом и о многом другом — наш рассказ сегодня.
И. Ильф и Е. Петров на Гоголевском бульваре. Москва, 1932 г.
Первое издание «12 стульев». Издательство «Земля и фабрика». 1928 г. Издательство «Земля и фабрика». 1928 г.
За 85 лет «Двенадцать стульев», как и вышедший чуть позже «Золотой теленок», стали несомненными лидерами по количеству цитирования в СМИ — Ильф с Петровым и сами были журналистами, любили описывать редакционный быт в своих произведениях, не удивительно, что они создали универсальный кладезь удачных заголовков для коллег на столетия вперед. Конечно, не всегда строчки из бессмертных романов идеально вплетаются в очерки дней сегодняшних, но, как правило, цитата из Ильфа и Петрова автоматически улучшает статью.
Если «шакалы ротационных машин» и «акробаты пера», а также особенно актуальные в последнее время «виртуозы фарса» растащили классиков на цитаты, то граждане СССР и образовавшегося впоследствии пространства внимательно отследили маршрут героев, усеяв карту Союза памятниками, музеями и прочими свидетельствами чистой фанатской любви. Что говорить, если даже честь быть Васюками скоро будет оспариваться не меньшим количеством городов, чем в случае с родиной Гомера. Вроде бы много в нашем мире написано книг, где только не происходит действие, а быть в «Двенадцати стульях» или «Золотом теленке» — это особый шик. Лучше, чем product placement в голливудском блокбастере.
«Золотой теленок». Журнал «30 дней». 1931 г.
Кстати, в первом романе было очень много Украинской ССР. Понятно, ведь авторы были одесситами, но в «Двенадцати стульях», в отличие от «Золотого теленка», родной город Ильфа и Петрова упоминается не чаще других советских центров, зато действие начинается где-то на просторах Левобережной Украины, где, собственно, провел большую часть жизни Ипполит Воробьянинов. А Остап Бендер, как неоднократно подчеркивается, отсидел незадолго до описываемых событий именно по уголовному кодексу УССР, а не РСФСР. Допр, то есть, дом принудительных работ, который на протяжении романа часто поминает Остап, на территории РСФСР именовался исправительным домом, исправдомом. При этом вскоре после выхода романа вместо допров появились трудовые колонии.
Илья Ильф с третьим изданием романа «Двенадцать стульев»
Прототипом Старгорода, в котором предводительствовал Воробьянинов, обычно называют Старобельск Луганской области. В этот город журналисты «Гудка» Ильф и Петров ездили в командировку, кроме того, в Старобельск и сейчас можно войти со стороны деревни Чмировка (ранее Чмаровка, как в романе). Только теперь на пути вам встретится памятник Остапу во время его беседы с беспризорником. Также в городе не так давно увековечили и Ипполита Матвеевича, сразу с двумя стульями.
Намек на «украинскость» Старгорода есть в изъятых главах о прошлом регистратора загса. Там следователь по важнейшим делам, обсуждая адюльтер молодого Воробьянинова, говорит с усмешкой «Це дило треба розжуваты». Да и Альхену Бог послал на обед наряду с польской зубровкой и еврейским форшмаком «украинский борщ с мясом 1-го сорта».
Правда, в Москву искатели сокровищ прибыли на Рязанский вокзал, а не на Павелецкий (тогда Саратовский), куда и сейчас приезжает луганско-старобельский поезд. Притом что Ильф и Петров детально описали различия между пассажирами московских вокзалов, в частности, отдельный пассаж посвятив киевлянам и одесситам. «Представители Киева и Одессы проникают в столицу через Брянский вокзал. Уже на станции Тихонова Пустынь киевляне начинают презрительно улыбаться. Им великолепно известно, что Крещатик — наилучшая улица на земле. Одесситы тащат с собой тяжелые корзины и плоские коробки с копченой скумбрией. Им тоже известна лучшая улица на земле. Но это не Крещатик — это улица Лассаля, бывшая Дерибасовская».
Любимый город отца Федора
Киева в романе немного. Кроме нескольких упоминаний этнотипа «киевляне», есть еще история Остапа о московском фальшивомонетчике, от деятельности которого пострадал его же киевский дедушка-валютчик. Зато в первой части похождений Остапа Бендера очень часто упоминается Харьков. Даже чаще Одессы, несмотря на знаменитую фразу о контрабанде на Малой Арнаутской.
Харьков в 20-е годы был столицей украинской республики, кроме того, в нем некоторое время (между Одессой и Москвой) работали друг Ильфа Юрий Олеша и брат Петрова Валентин Катаев. Последний, как известно, был крестным отцом романа «Двенадцать стульев». Неслучайно в нынешнем Харькове памятников героям этой книги больше, чем где бы то ни было.
Отец Федор на харьковском вокзале
Наиболее известна скульптура отца Федора прямо на перроне Южного вокзала, с чайником, с которым, по книге, его видели «на станции Попасная, Донецких дорог». Священник церкви Фрола и Лавра, он же представитель «конкурирующей фирмы», в своих письмах супруге часто писал именно о Харькове. «Здесь, в Харькове, совсем лето. Город шумный — центр Украинской республики. После провинции кажется, будто за границу попал», — эти строчки начертаны и на вокзальном памятнике. «Не нравится мне город Ростов. По количеству народонаселения и по своему географическому положению он значительно уступает Харькову», — возвращался к столице УССР отец Федор и позже. «По своему географическому положению и по количеству народонаселения город Баку значительно превышает город Ростов. Однако уступает городу Харькову по своему движению», — и в Баку про Харьков священник не забывал. Чуткие к теплым словам в адрес своего города харьковчане, конечно, не могли не увековечить отца Федора за создание позитивного образа.
Паниковский на углу Крещатика и Прорезной
А вот серия памятников у ресторана «Рио» на улице Петровского концептуально не поясняется, просто это инициатива хозяина заведения. Сначала там появился Воробьянинов во время сбора милостыни, потом Бендер на лавочке, затем и Эллочка-людоедка.
Не все герои книги были в восторге от первой столицы УССР. Например, всезнающий монтер Полесов крайне скептически оценивал харьковский индустриальный прорыв. «У них четыре мотора «Всеобщей Электрической Компании» остались, — рассуждал он о подготовке к запуску старгородского травмая. — Ну, эти кое-как пойдут, хотя кузова та-акой хлам!.. Стекла не на резинах. Я сам видел. Дребезжать это все будет!.. Мрак! А остальные моторы — харьковская работа. Сплошной Госпромцветмет. Версты не протянут». Ну, жизнь, конечно, развеяла сомнения несознательных полесовых. Прямо по ходу действия и развеяла, когда трамвай был успешно запущен.
Амбициозность первых-вторых столиц УССР и РСФСР была подмечена авторами и в шахматном монологе Остапа. Рисуя блестящие перспективы перед васюкинцами, он перечислил среди завидующих «москвичей, ленинградцев, киевлян, сибиряков и одесситов», а затем, когда «Васюки переименовываются в Нью-Москву, а Москва — в Старые Васюки», дополнительно уточняется, что «ленинградцы и харьковчане скрежещут зубами, но ничего не могут поделать».
Отдельного упоминания в романе удостоилась и харьковская милиция, заметная и в наше время. С нею Остап Бендер повстречался в Пятигорске, когда собирал деньги за осмотр Провала. «Перед вечером к Провалу подъехала на двух линейках экскурсия харьковских милиционеров. Остап испугался и хотел было притвориться невинным туристом, но милиционеры так робко столпились вокруг великого комбинатора, что пути к отступлению не было. Поэтому Остап закричал довольно твердым голосом:
— Членам союза — десять копеек, но так как представители милиции могут быть приравнены к студентам и детям, то с них по пять копеек.
Милиционеры заплатили, деликатно осведомившись, с какой целью взимаются пятаки.
— С целью капитального ремонта Провала, — дерзко ответил Остап, — чтоб не слишком проваливался».
Знаменитый Гаврила, о котором столько писал Ляпис-Трубецкой, будил творческую фантазию многих авторов 20-х. Но если питерский журнал, посвященный подвигам одноименного народного героя-рабочего, с Михаилом Зощенко в качестве основного автора назывался «Бузотер», то харьковский аналог так и назывался — «Гаврило». Кстати, Валентин Катаев сотрудничал с обоими «гаврильными» журналами.
Ялта, жара, землетрясение
Памятник О. Бендеру в Санкт-Петербурге
Два охотника за стульями так и не добрались до родного города авторов, хотя плыли на пароходе «Пестель», направлявшемся из Батума в Одессу. Интересно, не было ли мысли у Ильфа и Петрова продлить приключения и до Южной Пальмиры? Впрочем, в свою Одессу, правда, переименованную в Черноморск, авторы отправили Остапа Бендера в «Золотом теленке».
А в «Двенадцати стульях» предпоследним местом действия романа стала Ялта, куда прибыл на гастроли театр «Колумб». Если взять первые впечатления героев, то в этом городе ничего особо не меняется. «Веселая Ялта выстроила вдоль берега свои крошечные лавочки и рестораны-поплавки. На пристани стояли экипажики с бархатными сиденьями под полотняными вырезными тентами, автомобили и автобусы «Крымкурсо» и товарищества «Крымский шофер». Кирпичные девушки вращали развернутые зонтики и махали платками».
Правда, добраться в Ялту морем из Батума сейчас уже невозможно. Знаменитые круизы по Крымско-кавказской («крымско-колымской») линии, долгие годы радовавшие советских туристов, канули туда же, куда и Черноморское морское пароходство. Сейчас предпринимаются попытки возродить это явление, в этом году пассажирский теплоход «Адриана» отработал на маршруте Одесса — Севастополь — Новороссийск — Сочи — Феодосия — Ялта — Одесса, сделал 14 круговых рейсов. В турагентствах говорят, что к концу сезона вышли на полную заполняемость судна (300 человек). Впервые за постсоветские годы по итогам одного сезона такой круиз не отменили из-за низкой рентабельности, так что в следующем году желающие могут совершить ностальгическое путешествие. Цена за круиз продолжительностью 7 ночей/8 дней стартует от 800 долл. за место во внутренней каюте и финиширует 1550 долл. в каюте люкс.
Главным впечатлением о крымском курорте авторы сделали необыкновенную жару — а ведь было уже 11 сентября. «К Ялте подошли в штилевую погоду, в изнуряющее солнечное утро», «весь день концессионеры провели в гостинице, сидя голыми на полу и поминутно бегая в ванную под душ. Но вода лилась теплая, как скверный чай. От жары не было спасения. Казалось, что Ялта растает и стечет в море», «к восьми часам вечера, проклиная все стулья на свете, компаньоны напялили горячие штиблеты и пошли в театр». Впрочем, и в театре жара превалировала над искусством. «Измученный жарой Степан, стоя на руках, чуть не падал. Агафья Тихоновна бежала по проволоке, держа взмокшими руками зонтик с надписью: «Я хочу Подколесина». В эту минуту, как и весь день, ей хотелось только одного — холодной воды со льдом. Публике тоже хотелось пить. Поэтому, а может быть, и потому, что вид Степана, пожирающего горячую яичницу, вызывал отвращение, — публике спектакль не понравился».
Как известно, дальше путь героев книги прервало большое крымское землетрясение. Хотя авторы указывают время удара с точностью до минуты (двенадцать часов и четырнадцать минут в ночь с 11-го на 12-е сентября), они миновали тему первого землетрясения, случившегося 26 июня.
В книге очень точно передана паника, охватившая ялтинцев и отдыхающих. Даже Остап в тот момент решил, что жизнь дороже стула с сокровищами. Нервное напряжение искателей бриллиантов легло на общую атмосферу катастрофы. «Всю ночь концессионеры блуждали вместе с паническими толпами, не решаясь, как и все, войти в покинутые дома, ожидая новых ударов».
Подземный гул и дрожь зданий сводили с ума, даже храбрые люди, прошедшие войны и революции, теряли над собой контроль, были случаи суицида (всего в результате трагических событий погибло 3 человека, ранено 65). Вот и авторы книги именно землетрясением (а также ломкой дворянина у пятигорского «Цветника») объясняли последние перемены у Воробьянинова. После землетрясения «Ипполит Матвеевич несколько повредился и затаил к своему компаньону тайную ненависть».
«Хохлы отчаянные»
«Монограмма» Михаила Самуэлевича
Если биография Кисы Воробьянинова изложена в романе достаточно подробно, то прошлое Остапа Бендера окружено флером загадочности. Впрочем, понятие «сын турецкоподданного» отсылает к Одессе, где коммерсанты еврейской национальности принимали турецкое гражданство — это облегчало их жизнь в Российской империи.
Главным прототипом Остапа считается Осип Шор, на это в автобиографическом произведении «Алмазный мой венец» прямо указал сам Валентин Катаев. Которого, кстати, специалисты также считают одним из тех, с кого лепили Бендера Ильф и Петров. В самом деле, одного человека тут было бы мало. «Прототипом Остапа Бендера был старший брат одного замечательного молодого поэта, — писал Катаев. — Он был первым футуристом, с которым я познакомился и подружился. Он издал к тому времени на свой счет маленькую книжечку крайне непонятных стихов, в обложке из зеленой обойной бумаги, с загадочным названием «Зеленые агаты». Этим поэтом был Анатолий Фиолетов, он же Натан Шор. А Осип был его младшим (не старшим) братом.
Жизнь Натана трагически оборвалась в 1918 году. Поэт тогда работал инспектором уголовно-розыскного отделения и был убит бандитами на Большой Арнаутской. По Катаеву, его убили случайно вместо брата. Но это может быть лишь легендой, как и то, что Осип тоже служил в угрозыске. Вообще милицейское прошлое Остапа Бендера было бы логичным, у него и фуражка была, да и в одесском угро поработали многие достойные люди, в том числе и Евгений Петров. А автор знаменитого «Зеленого фургона» Александр Козачинский успел побывать «по обе стороны силы», что тоже не было странным для тех лет.
Что касается Осипа Шора, вне зависимости от рода его занятий, нет сомнений, что брата «друга всей поэтической элиты» Одессы должны были знать Ильф с Петровым.
По свидетельству Катаева, внешность Осипа-Остапа «соавторы сохранили в своем романе почти в полной неприкосновенности: атлетическое сложение и романтический, чисто черноморский характер». Есть сведения, что и некоторые приключения Бендера были напрямую взяты из рассказов Шора, недолго учившегося в революционном Петрограде и затем возвращавшегося в Одессу через объятую Гражданской войной страну. Якобы Осип выдавал себя и за шахматного гроссмейстера, и за художника — конечно, никто не знает, так ли это, даже если сам Шор был источником этой информации.
Шахматы по мотивам романов Ильфа и Петрова. Автор — Елена Уралова
Вполне возможно, что от прототипа в роман попала следующая история, рассказанная Бендером инженеру Щукину. «Совсем так, как с вами, — начал Бендер, — только было это зимою, и не в Москве, а в Миргороде, в один из веселеньких промежутков между Махно и Тютюнником в девятнадцатом году. Жил я в семействе одном. Хохлы отчаянные. Типичные собственники: одноэтажный домик и много разного барахла. Надо вам заметить, что насчет канализации и прочих удобств в Миргороде есть только выгребные ямы. Ну, и выскочил я однажды ночью в одном белье прямо на снег — простуды я не боялся — дело минутное. Выскочил и машинально захлопнул за собой дверь. Мороз градусов двадцать. Я стучу — не открывают. На месте нельзя стоять — замерзнешь! Стучу и бегаю, стучу и бегаю — не открывают. И, главное, в доме ни одна сатана не спит. Ночь страшная. Собаки воют. Стреляют где-то. А я бегаю по сугробам в летних кальсонах. Целый час стучал. Чуть не подох. И почему, вы думаете, они не открывали? Имущество прятали, зашивали керенки в подушку. Думали, что с обыском. Я их чуть не поубивал потом».
Осип Шор не был одесситом по рождению, хотя семья переехала в этот город, когда ему было всего 2 года. Родился же он в Никополе, где, кстати, тоже испытывают гордость по этому поводу, даже одно время праздновался День авантюриста, на котором пилили гири и занимались прочими увеселениями. Вот вам еще один родной город Остапа Бендера в самом центре Украины.
От Гоголя до Троцкого
Памятник О. Бендеру в Пятигорске возле Провала
Южнорусское звучание «Двенадцати стульев» дополняют регулярные отсылки к таким знаковым фигурам, как Николай Гоголь и Илья Репин. В отношении Николая Васильевича — разумеется, все вышли из «Шинели», а также «Ревизора» и «Мертвых душ». Ильф и Петров несколько раз цитируют именно «Ревизор», так, старику Коробейникову «могла пригодиться и веревочка», а Эллочке-людоедке не давала покоя «легкость покроя необыкновенная» вечернего платья заносчивой Вандербильдихи.
Над гоголевской «Женитьбой» издевается театр «Колумб» — тут писатели присоединяются к своему приятелю Михаилу Булгакову в его отношении к творчеству Всеволода Мейерхольда.
Илья Репин присутствует вместе со своими знаменитыми запорожцами (например, у капитана волжского корабля, на котором путешествует «Колумб», — «обвислые запорожские усы»). В самом начале романа Остап раздумывает, не предложить ли Стардеткомиссии распространение еще не написанной, но гениально задуманной картины «Большевики пишут письмо Чемберлену». Когда же Воробьянинов уходит в загул с юной московской вегетарианкой, авторы предполагают, что от нее «мог произойти только нежнейший запах рисовой кашицы или вкусно изготовленного сена, которым госпожа Нордман-Северова так долго кормила знаменитого художника Илью Репина».
В бэкграунде романа присутствует еще одна большая фигура, рожденная в диких украинских степях, — Лев Троцкий. Вообще существует множество исследовательских работ, посвященных подтексту «Двенадцати стульев», его скрытой идеологической составляющей, в частности в предисловии к полной версии профессоров РГГУ Михаила Одесского и Давида Фельдмана большое внимание уделялось теме Шанхайского переворота 1927 года и реакции на эти события в советской прессе.
Также, по мнению данных исследователей, важным моментом является то, что роман писался во время борьбы с левой оппозицией, то есть Троцким, а когда вышел в свет — в опалу ушли уже правые уклонисты (Бухарин). Тогда же, в 1928 году, закатилась звезда еще одного крестного отца произведения, поэта и заместителя заведующего отделом печати при ЦК ВКП(б) Владимира Нарбута. Владимир возглавлял одесское, а позже украинское отделения Российского телеграфного агентства и был, таким образом, старым знакомым «одесской плеяды», это у него в Харькове работали Олеша и Катаев.
Нельзя назвать чужим Южной Пальмире и товарища Троцкого. Рожденный в Херсонской губернии Лев Бронштейн и учился в Одессе, и сидел там позже в тюрьме. При этом проживал во время обучения в училище Св. Павла в семье двоюродного брата, отца известной поэтессы Веры Инбер.
Конный затор в Москве. Прообраз пробок по Ильфу и Петрову
В полной версии романа есть достаточно прозрачные намеки, впрочем, их можно рассматривать и как часть повестки дня 1927 года, в которую очень крепко внедрено содержание «Двенадцати стульев». Журналисты Ильф и Петров словно сняли гипсовый слепок с этого года, фоном для приключений искателей бриллиантов проходит и строительство Днепрогэса (Остап видит во сне «Тараса Бульбу, продающего открытки с видами Днепростроя…»), и упомянутые китайские события, которые Ипполит Матвеевич обсуждает в аптеке своего уездного города, и большое крымское землетрясение, и многое другое.
В том числе высмеивается троцкистская тема «мировой революции» — до нее должна была дожить мадам Грицацуева, если ее линия жизни говорила правду. И любимые Львом Давидовичем и его сторонниками разговоры о международном положении пародируются в сцене с митингом по случаю пуска старгородского трамвая. А дворник Тихон спьяну интересуется, «верно ли говорят, что помещикам землю скоро отдавать будут?» — это ирония над критикой со стороны внутрипартийной оппозиции по поводу льгот для частных предпринимателей.
Троцкисты были разгромлены, как и все прочие уклонисты. Мировая революция не состоялась, наоборот, внешний мир разобрался с социализмом в отдельно взятой стране, хотя для этого ему понадобилось немало лет. И вот, наконец, практически та же беда, что и Ипполита Матвеевича в конце романа, постигла при крахе советского государства и большинство его граждан.
Если бриллианты мадам Петуховой «превратились в сплошные фасадные стекла и железобетонные перекрытия», то сейчас завершается обратный процесс по трансмутации советской инфраструктуры для начала в металлолом, а потом и в жемчуг, алмазную диадему и рубиновые подвески отдельных граждан. Сокровище осталось, но оно «перешло на службу другим людям».
Однако всегда можно утешиться теми сокровищами, которые оставили нам Илья Ильф и Евгений Петров.
Справка «2000»
Евгений Петров знакомится с английским изданием «Золотого теленка»
Общее количество изданий романа «Двенадцать стульев» очень сложно подсчитать. Полными данными не обладают даже исследователи, посвятившие не один год изучению произведения. Если советские издания упорядочить можно, то после развала Союза многие частные издательства взялись печатать немеркнущую классику, которая неизменно хорошо раскупалась.
А ведь есть еще и издания иностранные. Роман был переведен более чем на 40 языков мира, в том числе английский, немецкий, французский, китайский, финский, иврит и др. В Германии роман издан на немецком языке всего через несколько лет после его появления на свет, в 1930 г., а затем переиздавался еще двенадцать раз. Имеется целых три варианта перевода, последнее издание вышло относительно недавно, в 2003-м.
Известно по крайней мере четыре китайских перевода похождений великого комбинатора. Первый был опубликован еще в 1954-м, второй появился на свет 30 лет спустя, в 1984-м, причем ему посвящена не одна филологическая работа — перевести тонкую словесную игру Ильфа и Петрова на китайский оказалось делом совсем не простым. Уже в следующем году появилась версия, признанная литературоведами. Наконец в 2004 г. в «Издательстве культуры народов» вышел последний, на данный момент перевод произведения.
Английских переводов как минимум три. Первый вышел уже в 1929 г., остальные два напечатаны в 1940-м (под названием «Бриллианты, на которых можно сидеть: русская комедия ошибок») и в 1997-м.
Существует не менее 15 экранизаций «Двенадцати стульев». Интересно, что третья и четвертая были сделаны в нацистской Германии и в фашистской Италии в 1938 и 1939 гг. соответственно. В Германии стульев стало больше — фильм вышел под названием «13 Stu..hle».
Киновоплощения Остапа Бендера. Слева направо: Сергей Юрский, Арчил Гомиашвили, Андрей Миронов, Олег Меньшиков
При этом «ариец» режиссер Эмерих Вальтер Эмо перенес место действия в Германию и взял за основу своего фильма сценарий первой в истории романа его экранизации «неарийцами» в Польше. Естественно, имена авторов романа в титрах указаны не были, поскольку режиссеру было известно их еврейское происхождение. И еще один забавный штрих — в немецком фильме Остап остается с деньгами и обходится без покушения на свою жизнь — Гитлер приветствовал оптимистическое кино.
Также к этой теме обращались кинематографисты Чехии, Польши, США, Кубы, Бразилии, Швеции, даже Ирана. Наиболее известны среди зарубежных экранизаций фильм Мела Брукса, итальянский «Один из тринадцати» с Витторио Гассманом и немецкая работа с Георгием Делиевым в роли Остапа Бендера.
В классику советского кино вошли фильмы Леонида Гайдая и Марка Захарова, вышедшие в 70-е годы. Уже в нашем веке снят новогодний мюзикл совместного украинско-российского производства.
