26/09/2013
0Лично у меня эта статья вызвала много "лесных" ассоциаций…Хотя она о морали и искусстве… М.П.
Уважаемый Яков Иванович, спасибо большое за добрые слова о моих скромных текстах. Но еще более того — за ряд важных проблем, которые вы затрагиваете в своем письме и, как я понимаю, предлагаете их обсудить. Следует ли в истории культуры касаться «темных» страниц, в частности в жизнеописаниях выдающихся личностей? Хорошо ли, когда нынешние профессиональные историки подгоняют свое видение исторических явлений под требования текущего политического спроса? Не играет ли подчас цензура позитивную роль, сдерживая конъюнктурное распутство историков?
Наконец, вы сожалеете, что с момента «незалежности» существенно сузился кругозор украинцев в вопросах литературы и истории. И тут, Яков Иванович, соглашаясь с сутью этого вашего наблюдения, я позволю себе заметить, что в нем подспудно содержатся и элементы самопротиворечия во всей вашей позиции.
О трудностях любви к цензуре
Поначалу вы отмечаете: «В Стране советов цензура не допускала на страницах газет и журналов описания «негативных» сторон жизни гениев поэзии и прозы. И правильно делала». А потом сетуете на сужение культурного кругозора современных украинцев, хотя ничем другим, кроме цензурных ограничений всего советского и российского со стороны нашего постсоветского истеблишмента, это объяснить нельзя. Это видится не вполне последовательным. Получается, дела цензуры в советском варианте вы одобряете, а вполне аналогичные последствия цензуры в ее националистической версии отвергаете.
Между тем, как показали социологические исследования, проведенные автором этих строк 10 лет назад, около 70% украинских граждан тоже склонны одобрительно оценивать идею введения в стране цензуры. И вряд ли этот показатель до наших дней существенно уменьшился. Да, мы живем в консервативном обществе, это факт. Не плохой и не хороший, а научно доказанный. Вот и вы, Яков Иванович, входите в это большинство. Но главное, на мой взгляд, все равно не в том.
Мужество быть
Ведь и в самом консервативном обществе можно признавать над собой власть неких универсальных начал (законов, бога, совести, научных истин и пр.), а можно считаться только с собственными вкусами и интересами. Думаю, в этом все дело, когда вы, Яков Иванович, сначала приветствуете табу на изображение «негативных» сторон жизни» в советских СМИ, а вот нынче сами негативно отзываетесь о культурном кругозоре современных украинцев. Где же логика? Если вы принципиально правы в первой половине вашей позиции, где считаете «очернение» жизни в прессе недопустимым, то должны быть недовольны, что ныне ваше собственное критическое замечание о нашей действительности публикуется в «2000».
И наоборот, если вы на самом деле довольны тем, что газета сейчас, акцентируя на позитиве, не вырезала из вашего письма «очернительское» (но справедливое!) замечание о нашей нынешней жизни, то как вы можете приветствовать аналогичные цензурные вмешательства в советском прошлом? Может, и тогдашние «очернители» в своем критицизме («очернительстве»), отбракованном тогдашней цензурой, были не так уж и неправы? Так как же нам ту цензуру ныне хвалить, если она действовала вопреки правде? Пусть и неприглядной. Неувязочка получается…
В издержках плакатной простоты — истина
В самом деле информационная политика советских времен тяготела к «лакировке советской действительности», как это тогда называлось. Под этим понималось, что идейно ортодоксальные явления приукрашивались, а негативные или проблемные аспекты жизни замалчивались. Зато поощрялось щедрое «очернение» вещей, которые и без того считались враждебными и негативными. Причем такое отсекание всякого «негатива» от «позитива» касалось не только гениев литературы, но и отражения в прессе СССР жизни вообще.
В итоге официальная картина жизни получалась без полутонов, плакатно-контрастной, упрощенной, ориентированной на «простаков». А когда такие рамки не устраивали талантливых художников, и они, подобно Константину Станиславскому, начинали искать хорошее в плохом и плохое в хорошем, им-то в первую голову и доставалось на орехи от советской цензуры.
Например, запрещались к показу такие замечательные фильмы, как «Комиссар» Аскольдова, «Проверка на дорогах» Алексея Германа или «Долгие проводы» Киры Муратовой. Просто за абстрактное «очернение» светлого или обеление того, что указано считать «черным». Хорошо ли это? Кому как. В зависимости от сложившейся системы ценностей.
Поэтому, Яков Иванович, откровенно говоря, для меня ваша апология советской цензуры категорически неприемлема. А то, что в эпоху перестройки с нею было покончено, — по-моему, благо. А когда политическая цензура рецидивом возникла в постсоветских украинских националистических контекстах, то и вовсе срам.
И даже не потому, что всякий человек от рождения рассчитан на гораздо большее, чем простое подчинение (пусть даже ради его же собственного блага!) административно цензурирующим предписаниям. А потому я считаю, что тут советская цензура ради репутации официально признанного «гения» посягала на то, что гораздо важнее. Назовем это условно «правдой жизни» в глазах народа.
Так что, Яков Иванович, если «грязное белье» — это неприглядная правда о чем-то высоком, то лично я не колеблясь выбираю первое. А вместе с тем и «демократический капитализм», если уж, как вы полагаете, он это обеспечивает. Кроме того, от копанья в грязном белье все равно ведь не избавиться, ибо именно это — прелюдия к стирке. И потому речь о вообще несравнимых вещах, одна из которых (истина) божественна, а другая (цензура) просто ничтожна. Педагогический костыль для думающих несамостоятельно. Так я думаю.
Глаза виноваты или пейзаж?
Есть еще один момент, в котором я расхожусь во мнениях с читателем «2000». Яков Иванович Русь, казалось бы, справедливо возмущается, что освещение в современных СМИ «теневых» сторон в биографиях великих людей «пахнет копанием в «грязном белье». И делается это, по мнению читателя, лишь для того, «чтобы умалить заслуги перед историей выдающихся личностей в умах человечества».
Что ж, по этому поводу в свое время сокрушался еще Александр Сергеевич Пушкин в своем знаменитом письме 1828 г. к П. А. Вяземскому. И там же давал отповедь «очернителям»: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы, — иначе».
Обратим же внимание на то, что гениальный поэт, говоря о ситуации, которая практически аналогична нашей, рассматривает ее не в плане вины авторов, пишущих нечто «не то» о гениях, и вовсе не требует ввести цензуру на порочащие великих печатные откровения. Как творческий человек Пушкин, сам не раз страдавший как от цензурных ограничений, так и от беспардонных вторжений в личную жизнь, видит дело совсем не как проблему просчетов цензуры, а как социокультурную коллизию, как массовое проявление низменных вкусов, интересов и запросов «толпы». Он сожалеет и возмущается состоянием духа в отечестве.
Вот и нам с Яковом Ивановичем думается, стоит и ныне встать на сторону классика, а не цензора. Т. е. имеет смысл задуматься о том, как бы повлиять на действительно упавший уровень запросов нынешней публики. А не пытаться с помощью цензуры править готовые тексты авторов, которые ищут новое в общеизвестном и, ясное дело, часто при том добросовестно фальшивят или ошибаются. «Не стреляйте в пианиста! Он играет, как умеет», — писали в салунах на Диком Западе, и это на самом деле гуманно.
Тем более что бывает и так, как писал Жак Превер: «Если вам не нравится этот пейзаж, Он не виноват. Это ваши глаза виноваты…» К тому же душа подлинного артиста и впрямь полна загадок и необъяснимых противоречий.
Роковая «забывчивость» Довженко
Наконец, однажды совершенно феноменальный случай произошел с гениальным кинорежиссером и литератором Александром Петровичем Довженко: в своих дневниках он разоблачил… самого себя в искажении обстоятельств, при которых проходило его детство.
«Я был очень мечтательным мальчиком, — писал Довженко в автобиографии 1939 года. — Мечтательность и воображение были столь сильными, что порой жизнь, казалось, существовала в двух борющихся аспектах — реальном и воображаемом, но казавшимся как бы осуществленным». И позже режиссер не утратил эту способность верить в собственную выдумку и щедро черпал образы из воспоминаний детства.
Реальность, но не сырая, а художественно преображенная — вот ключ не только к стилю, но и к самой судьбе режиссера. Так, во многих своих произведениях, а в особенности в «Зачарованной Десне», Довженко изображал свое детство идиллически: благообразный, похожий на бога дед; добрый и мудрый труженик отец; покой и радость семейных уз.
На самом деле было совсем не так, что засвидетельствовал сам режиссер в других дневниковых воспоминаниях: «Далекi літа дитячі виринають з тьми часу, і багато дечого з'ясовується в справжній своїй суті — і батьківські запої, і лайка, і бійки, тяжкий увесь отой нелад, ота відсутність святої тиші, що позначало нашу хату, і смуток, і темне відьомство, і прокльони дітей, і много іншого зла, яким мов притавровані були мої батьки і дід… Дід був ледачий, прости йому господи, і багато лиха вніс він у нашу родину своїм ледарством і безглуздим пияцтвом… Батько, нині небіжчик, не раз кидався майже в нестямі на матір з сокирою чи ножем…»
А теперь представим, что появился такой биограф Довженко, который так все и описал, как вдруг «вспомнил» стареющий художник, — сурово, беспросветно-мрачно, с шокирующими деталями. Советская цензура не допускала эти строки мемуаров к печати, и в наши дни мы, по совету Якова Ивановича, тоже бы выкинули эти слова из «песни», и что бы случилось? Рассказываю.
Мы бы никогда не поняли, почему Довженко ушел из родного села в город, из хлеборобов — в интеллигенты, из мирных обывателей — в воины революции, из художников — в кинематографисты. А ведь все эти радикальные шаги, воплощавшие Довженково «мужество быть», — все это было материализацией характерных для Довженко побегов от одиозного «реального аспекта» к желанному «поэтическому». Первый представал грубым, жестоким, тупым и смертоносным, тогда как второй давал блаженную иллюзию власти над ходом событий, ощущение высочайшей самоценности и надежду на бессмертие.
Кинематограф и стал для Довженко наилучшей «фабрикой» по производству идеалов. Осталось научиться по-настоящему забывать прошлое. Симптоматично, что, покинув в юности отчий дом, Довженко нечасто и преимущественно вынужденно будет появляться в Соснице. Не зря он и на экране передоверит «роль» родного села «дублеру» — будет снимать натуру в Яреськах.
Хотя в своих мечтах, снах, фильмах и дневниках Довженко будет летать именно к родным пенатам, к дорогим родичам. Таким, какими они никогда не были…
И всего этого о гении национального кино мы бы никогда не узнали. И потому никогда до конца не поняли бы жизнь и творчество этого автора. Если бы мы использовали ножницы цензора, чтобы защитить Довженко от «очернительства»… самим же Довженко. От правды, то есть.
Предательская легкость трусости
Мне кажется, что вовсе не в различии представлений о цензуре и свободе творчества корень наших расхождений с мнением читателя. И вся проблема, как мне представляется, гораздо глубже обыденной практики наших и не наших СМИ. Думаю, все дело в том, что можно определить, воспользовавшись идеями немецкого богослова Пауля Тиллиха, как дефицит национального мужества. Конкретнее, ключ ко всему — в «мужестве быть».
По Тиллиху, этическая категория «мужество» — это ключевое понятие для всего бытия, а производное от того представление о «мужестве быть» — это свойство человеческого существования самоутверждаться «вопреки опыту бесконечного разрыва между тем, что мы есть, и тем, чем мы должны быть». Мысленно обозрим в таком контексте всю историю Украины: разве мы не увидим при этом панораму постоянного бегства от труда по преодолению упомянутого разрыва между сущим и целевым, о котором говорит Тиллих?
От бегства Украины из-под власти Польши через объединение с Россией до бегства от России через объединение с «Эвропой». Если чего-то в этой истории нашей стране и не хватало, то именно мужества быть. Быть собой и умения самостоятельно утверждаться. Похоже, украинцы политически и граждански обычно не выдерживают персональных вызовов истории. А далее — все как в случае с цензурой.
Ведь цензура (за редкими видовыми исключениями) — это проявление страха и нежелание смотреть правде в глаза. Это дети любят сказки с безупречными героями и благополучным финалом, им их и рассказывают. А взрослых, по-моему, изображение в СМИ «темных сторон жизни» должно стимулировать к активности по улучшению этой самой жизни в натуре. А стремление взрослого человека к постоянной жизни в искусственно приукрашенной реальности — по-моему, (само)защита слабаков.
А по Тиллиху, мужество — один из ключевых вопросов бытия: «…Понимание мужества основано на понимании того, что такое человек и его мир, на понимании структур и ценностей этого мира. Лишь тот, кто обладает знанием об этом, знает, что следует утверждать, а что отрицать. Этический вопрос о природе мужества неизбежно приводит к онтологическому вопросу о природе бытия. И наоборот: онтологический вопрос о природе бытия может быть задан как этический вопрос о природе мужества…»
Вот и спросим себя сначала, прежде чем задумаемся о свободе самовыражения и цензуре в наши дни: а всегда ли хватало Украине и украинцам в их истории до сего дня этого самого Тиллихова «мужества жить»? В частности, смотреть в упор на жестокие и неприятные вещи в бытии и в самих себе, признавать над собой те же законы, которые мы считаем обязательными для других.
Впрочем, откуда Украине ждать уроков мужества в эпоху разгула мужеложства?
