Отягощенное наследство

Эта статья вышла в двух номерах "Зеркала". Мы размещаем её полностью. На фото Владимир Дубровский. М.П.

Предприятия без предпринимателей

Отечественные экономисты часто любят поговорить о недостаточных инвестициях и основном капитале. Мол, машин, зданий, инфраструктуры нам досталось много, а потому и жить мы должны были бы богато. Конечно, если бы не мешали (олигархи, либералы, Россия, Запад и т.д. — в зависимости от идеологических предпочтений). Но был ли капитал? И если да, то все ли богатство действительно украли, растранжирили, или мы просто оказались плохими наследниками и не сумели пустить его в дело? Уже лет пятнадцать этот вопрос, увы, с завидным постоянством поднимается снова и снова. Может быть, пришло время подвести черту?

Да, капитал был и во многом остался. Конечно, значительно устаревший морально и физически. Впрочем, меньшая производительность все же не означает «нулевая»: и на старом оборудовании можно выпускать вполне конкурентоспособную продукцию — пусть не самую современную, зато дешевую. Конечно, часть его была сугубо специфической, созданной под гонку вооружений. Вряд ли можно на ракетном заводе производить что-либо другое, а собственно баллистические ракеты в таком количестве никому уже не нужны. Но очень многое можно переоборудовать в мирных целях, тем более что на это даже давали немалые деньги. Почему же это наследство нас не осчастливило?

Любой ресурс ценен в комбинации. Машина не может работать без сырья и персонала, владеющего определенными знаниями — физический капитал мертв без труда и человеческого капитала. Это три фактора производства, которые обычно принимают в расчет. Однако полноценное предприятие требует еще одного фактора: предпринимательства. Ведь предприятие кто-то должен был предпринять, вдохнуть в него «душу» в виде специфической корпоративной культуры. И рискнуть своими деньгами, и предложить бизнес-идею, от качества которой, в конечном счете, и зависит успех либо неудача дела. Каждый, кто придумал хотя бы удачно поставить киоск, делает крошечную инновацию, которая немножко улучшает жизнь нескольким сотням или тысячам людей ежедневно, а ему приносит прибыль. И из таких вот мелочей складывается удобство жизни, которого так недоставало в том же СССР.

Эту роль предпринимателя как инноватора и объединителя ресурсов первым ярко описал австрийский экономист Йожеф Шумпетер (кстати, долгое время преподававший в Черновцах). Без предпринимательского таланта все остальные ресурсы и таланты не будут эффективно работать на благо людей, поэтому его нужно рассматривать как такой же ресурс нации, как здоровье или образование, только ограниченный. Ибо талант — личное качество человека: далеко не всем дано быть настоящими предпринимателями.

К сожалению, большинство экономических теорий оставляют этот ресурс за скобками, поскольку в развитой рыночной экономике само собой разумеется, что капитал неотделим от его собственника. Более того, так же, как более сложная машина требует более квалифицированного обслуживания, более талантливый предприниматель способен привлечь, накопить и приумножить больше капитала. Как показал в свое время нобелевский лауреат Роберт Лукас, лучше всего, когда размер фирмы строго соответствует таланту владельца. Или (что то же самое) назначенного им менеджера — ведь, чтобы выбрать хорошего управляющего, тоже нужен талант!

Конечно, никакая комиссия не может оптимально распределить капитал в зависимости от предпринимательских способностей хотя бы потому, что их нельзя измерить. Зато это успешно делают рыночные механизмы конкурентного отбора (особенно если они усилены рынком капиталов). А вот при плановой экономике все обстояло наоборот. Основной капитал часто возмещал недостаток способностей руководителя: плохой директор обосновывал свою неспособность выполнить план недостатком инвестиций — и часто их таки получал. В результате некоторые данные указывают, что вплоть до 2000 года в промышленности Украины была обратная зависимость: чем хуже менеджмент, тем большим объемом основных фондов он управлял. Иначе трудно объяснить, как могла стать отрицательной статистическая связь между капиталоемкостью и производительностью труда. Между тем именно такой парадоксальный результат мы с коллегами получили по данным 1998 года (см. этот и многие другие интересные результаты в статье «Инвестиции в Украине: ресурс для роста или жертвоприношение старым идолам?», «ЗН» №4 от 2 февраля 2002года).

Впрочем, какая корпоративная культура могла быть заложена в промышленность, выросшую на преступлениях сталинской индустриализации? Заводы были построены руками зэков-рабов, оборудование куплено на деньги, вырученные от продажи отобранного у голодающих крестьян зерна, а директорами поставлены необразованные, зато идейные комиссары, командовавшие техспецами под постоянной угрозой НКВД. С затратами не считались и, более того, гордились тем, что при социализме можно делать экономически бессмысленные вещи. Ни о какой самостоятельности не могло быть и речи, она жестоко каралась. Поэтому неудивительно, что отдача от инвестиций падала все время и стала нулевой в 80-е годы, а эти предприятия (именно предприятия как представители определенной корпоративной культуры, а не их физический и человеческий капитал!) оказались вовсе не у дел после краха СССР.

Ситуацию могли бы изменить предприниматели, отечественные или зарубежные, если бы они имели возможность приобрести эти заводы и вдохнуть в них жизнь. Так случилось в странах Центральной и Восточной Европы, Балтии и даже, отчасти, в России. Именно поэтому, например, по нашим дорогам ездят «Шкоды», а также сделанные в Венгрии и Словакии машины других марок; на полках магазинов полно польских и прибалтийских товаров, а люди в этих странах живут в несколько раз лучше — хотя начинали практически из одного невеселого места.

Увы, в Украине вся государственная политика первых лет независимости была направлена на сохранение в неприкосновенности директоров и физического капитала. Людоедская корпоративная культура нашей промышленности, построенной на костях, не желала сдаваться — мертворожденный зубами держал живого. В результате, если верить государственной статистике, в 1992—1993 годах, когда гиперинфляция съела все сбережения и доходы и большая часть народа в прямом смысле слова голодала, промышленность делала инвестиции такими же темпами, как и в советское время, только теперь уже с безусловно отрицательной отдачей. Именно огромные кредиты «из воздуха», выданные предприятиям, которые никто не предпринимал, сорвали в штопор гиперинфляции финансовую систему. Немногочисленные исключения, которым повезло, — директор оказался предпринимателем! — погоды, увы, не делали.

Ситуация начала выправляться только с проведением массовой приватизации, которая у нас опоздала минимум года на три (см. рис.). Уже в упомянутом выше 1998-м приватизированные предприятия существенно отличались от государственных в лучшую сторону («Без приватизации было бы еще хуже…», «ЗН» №7 от 19 февраля 2000 года). Но и тогда абсолютное большинство руководителей оставались неизменными с советских времен. И неудивительно, ведь государство позволяло предприятиям работать по бартеру, не платя ни налогов, ни счетов за энергию и газ, а часто и зарплат, лишь бы избежать «дезинвестирования», а на самом деле вытеснения «красных директоров», столь милых сердцу тогдашнего президента, настоящими предпринимателями. Промышленность, рожденная во грехе, по-прежнему не могла существовать иначе, как высасывая кровь из народа, теперь уже через бартер и взаимозачеты. Но этой политике положил конец кризис. После ликвидации бартера и взаимозачетов «красные директора» наконец-то сдали позиции, и дела пошли в гору. В частности, появилась-таки хоть и слабая, но позитивная связь между физическим капиталом и производительностью, то есть большая часть его нашла-таки хозяев, хотя, возможно, и не самых лучших. По данным McKinsey&Company, производительность труда в нашей экономике с 1998-го по 2007-й выросла примерно на 80%. Значительно увеличились и инвестиции, теперь уже, будем надеяться, вложенные с умом и талантом. Однако наверстывать потерянное придется еще долго.

Таким образом, СССР оказался похож на чересчур амбициозного авторитарного и прижимистого отца, который, держа своих детей в черном теле, за счет этого смог построить огромный, но несуразный дом. И когда его не стало, дети получили немалое наследство, но воспользоваться им толком не удалось. Дом обветшал, часть его рухнула, и только в некоторых комнатах удалось наладить нормальную жизнь. Ведь он, хоть и большой и даже капитальный, но несовременный, неуютный, и приспособить его под что-то путное нелегко – нужны талант и предпринимательская жилка. А дети в результате авторитарного воспитания отягощены многочисленными комплексами и предрассудками, несамостоятельны — привыкли к патернализму! — и невежественны в основополагающих жизненных вопросах, оказались малоспособными хозяевами. Хотя они и получили местами неплохое образование, но об этом в следующий раз.

Обед без ложки

Что может Украина предложить миру в обмен на китайские, корейские, немецкие и прочие товары, которые мы уже привыкли покупать? Обычно эксперты в таких дискуссиях делятся на три категории. Практики говорят о перспективах мирового спроса на металлы, удобрения и зерно. Представители мейнстрима обсуждают перспективы массированных инвестиций в производство и пытаются обосновать необходимость привлечь их с помощью протекционизма. И, наконец, романтики рассуждают о волнах Кондратьева, технологических укладах и требуют государственного финансирования, чтобы оказаться впереди планеты всей в области инноваций. Тем более что для такого скачка Украина имеет некоторый потенциал. Правда, не выросший естественным образом, а доставшийся в наследство, причем с серьезными отягощениями.

 Первое из них — бедность. А согласно знаменитой теории Майкла Портера (на которой, в частности, основан известный рейтинг глобальной конкурентоспособности (РГК) Всемирного экономического форума), конкурентными преимуществами бедных стран могут быть либо природные ресурсы, либо дешевая (ибо бедная!) рабочая сила. Украина недалеко ушла от этой стадии, и это своего рода ловушка. Ведь наша страна никогда не будет конкурентоспособна по цене труда: в нашем климате, в отличие от глобальных конкурентов, приходится одеваться и обогреваться, да и по три урожая в год не соберешь. Впрочем, невелика потеря. С помощью дешевого труда быстро и долго расти по определению невозможно: по мере того, как страна богатеет, это преимущество естественным образом исчезает. И если оно не заменяется другими, то наступает пауза в развитии, кризис роста. Природные ресурсы при этом, конечно, никуда не денутся, но у нас их потенциал ограничен.

На следующем этапе, к которому формально приближается Украина, ручной труд становится выгодно заменять машинным, поэтому на первый план выходят инвестиции. Чтобы они приходили и работали, самое главное — эффективность: различные виды ресурсов, особенно предпринимательский талант и капитал, должны легко находить друг друга. С этим у нас еще хуже, чем с дешевой рабочей силой, за исключением разве что гибкого (не от хорошей жизни!) рынка труда. А строить у нас капиталоемкие производства станут не раньше, чем инвесторы почувствуют, что их собственность в полной безопасности, причем на десятилетия вперед. Так что и на этой стадии нас ничего хорошего не ждет. Таким образом, в целом промышленное развитие для нас — пройденный этап и путь в тупик.

Инновации становятся основным конкурентным преимуществом, только начиная примерно с 17—20 тыс. долл. на душу населения в год. Лишь тогда формируются и достаточный внутренний спрос на новинки, и соответствующий уровень образования, и финансовая инфраструктура высшего уровня — венчурный бизнес. Таким образом, если верить Портеру, наш искусственно созданный потенциал висит в воздухе, естественный ход вещей скоро сведет его на нет. И действительно, рейтинг Украины по инновационной способности как часть РГК постепенно ухудшается, сокращая когда-то разительный отрыв от стран с сопоставимым уровнем дохода.

Но рискнем предположить, что в наших условиях главная причина — даже не в бедности как таковой. Постсоветские страны отягощены институциями, не совместимыми не то что с инновационной, а вообще со сколько-нибудь продуктивной экономикой. Например, по защите прав собственности (обычной, не интеллектуальной!) Украина делит с Анголой предпоследнее место из 130 стран. А как можно развивать, например, венчурный бизнес, основанный на принципе «прибыль от одного удачного дела компенсирует убыток от девяти неудачных», если это единственное удачное предприятие могут просто отобрать? В таком деловом климате талантливые инноваторы-технари не встречают в достаточном количестве таких же талантливых инноваторов-предпринимателей, инвесторов, ищущих наилучшее применение капиталу. С одной стороны, потому что этот капитал находится не в тех руках. С другой — потому что пока есть возможность получать сверхприбыли за счет монополизации и отъема собственности, нет смысла вкладывать в инновации. Да и с системой руководства, основанного на личной власти («я — начальник, ты — дурак»), никакая инновационная экономика не совместима.

Чтобы понять, к чему это приводит, представим себе, что все люди с высшим образованием (человеческий капитал) делятся на инженеров и менеджеров/предпринимателей, которые не могут заменить друг друга, а для эффективного производства нужны и те и другие, скажем, в соотношении 5:1.

На рисунке представлена производительность такой условной экономики в зависимости от доли менеджеров при разных количествах человеческого капитала. Как и следовало ожидать, она достигает максимума при оптимальном соотношении и стремится к нулю, когда представителей одной из профессий резко недостает. Естественным образом страна растет из точки А в точку В, накапливая обе составляющие человеческого капитала пропорционально.

Постсоветские же страны начинали с левого края, из точки С: огромное перепроизводство инженеров и ученых сочеталось с запретом на предпринимательство, а менеджерами были «красные директора», привыкшие производить товары (преимущественно смертоносные) для Родины, но ничего не смыслящие ни в рыночных отношениях, ни в мирном использовании своих достижений. Кто помнит, в СССР инновации в невоенной сфере приходилось с трудом внедрять, преодолевая сопротивление тех самых директоров. Соответственно, уровень востребованной рынком продукции такой экономики был близок к нулю. И уровень оплаты инженеров, естественно, тоже! Поэтому в процессе выправления этого искривления экономика может прийти только к некоторой точке D, поскольку пока вырастут нужные предприниматели, часть суммарного человеческого капитала уже будет потеряна.

Вот тут-то романтики обрадовано восклицают: мы же, мол, говорили, что без государственной поддержки ничего не будет! Но с ней будет только хуже. Во-первых, инновационный бизнес, как никакой другой, требует принятия решений в условиях неопределенности. А для бюрократа нет слов страшнее: или ему придется отвечать за неудачи, которые никакой инструкцией не предусмотришь, или он не отвечает вообще ни за что, но тогда должен возмутиться уже его начальник.

Во-вторых, если говорить об Украине, то государственные субсидии, даже если достигают адресата, неминуемо идут по накатанным дорожкам и оказываются в распоряжении тех самых директоров, только тормозя развитие предпринимательства. Впрочем, чаще всего они расходуются совсем на другие цели: Госинофонд разворовывался во всех его реинкарнациях…

Да и вообще, способность нашего государства проводить в жизнь какую-либо осмысленную политику соответствующие мировые индикаторы (WGI) оценивают в одну четверть и меньше от лучших мировых образцов. В упомянутом уже РГК именно по развитию институций Украина выглядит хуже всего. Собственно, и сами романтики как граждане этой страны не отрицают очевидного. И при этом кто-то всерьез продолжает считать, что это государство, не способное решить проблемы туалетов и ям на дорогах, пропитанное коррупцией сверху донизу, некомпетентное и недобросовестное, может сделать технологический прорыв?

Государство — не может, а страна, экономика — почему бы и нет?! Если, конечно, государство не будет мешать, а начнет выполнять хотя бы базовые функции, чего оно сейчас, увы, не делает. Традиционными (для нас) методами проблему не решить. Инновации требуют новаторского (по крайней мере, для нас) подхода.

Для инновационных товаров отечественный рынок не созрел? У нас нет пресловутых замкнутых циклов? Так это уже вчерашний день: слава глобализации, есть другие рынки и международная кооперация на уровне бизнеса! Простые инженеры, программисты и прочие «ботаники» должны получить в Украине наилучшие возможности для самореализации, а также конкурентоспособное качество жизни. Первое обеспечивает жесткая конкуренция предпринимателей в соответствующих отраслях, второе — такая же конкуренция в сфере обслуживания, строительстве и т.д.
При этом, как видно из рисунка, даже небольшой, многократно меньший оптимального, процент предпринимателей-инноваторов уже приводит к взрывному росту продуктивности. Для этого нужны идеальный предпринимательский климат, благоприятный для молодых быстрорастущих предприятий налоговый режим, решительная борьба за конкуренцию — против коррупционных законов, монополизма, протекционизма и т.д., которые так удорожают жизнь в Украине. Для всего этого, в свою очередь, необходимо эффективное и дружественное государство, которое хорошо делает свое дело и не лезет, куда не просят. Честная и дружественная гражданам полиция, хорошие дороги, минимум формальностей… В общем, многое из того, что сейчас есть в Грузии. Вот только там особых надежд на инновационное развитие уже нет, поскольку все это появилось слишком поздно — после долгих лет гражданской войны, разрухи, голода и разбоя. Когда все или почти все, кто мог реализовать инновационные преимущества, да и просто предприниматели уехали. Грузии приходится начинать практически с точки А. Удастся ли Украине успеть хотя бы в точку D?